ХРАНИЛИЩЕ

Александр Матюхин «Неуловимая воображаемая»

 

Она любила заглядывать в окна под Новый год.

Кукушка — так ее звали.

Несколько коротких зимних дней, облаченных в суету наступающих праздников, закутанных в морозную серость, спрятанных от остального времени ожиданием чего-то нежного, лучшего.

Она смотрела, прислоняясь лбом к холодным стеклам, как в квартирах кто-то наряжает елку, развешивает гирлянды, клеит снежинки на дверцы шкафов... в этом городе никогда ничего не меняется... переходила от одного окна к другому, подмечала знакомые лица, улыбалась, невидимая, согревалась теплом приближающегося праздника.

Город знал о кукушке. Они дружили еще с тех времен, когда на свежей стройплощадке, среди развороченных мертвых деревьев, комьев глины и грязи первые люди заложили первые камни, прочитали первую торжественную речь и начали возводить первое здание. Город был так стар, что улочки его походили на темные глубокие морщины, а дороги, словно изношенная кровеносная система, постоянно забивались дряблыми автомобилями. Где-то внутри города билось сердце, но с каждым новым годом удары его становились все реже, а сила, некогда питавшая город, мертвой шелухой рассыпалась по тротуарам.

— Здравствуй, Город, — говорила кукушка, заглядывая в очередное окно. — Мне некогда отвлекаться на тебя. Рада нашим мимолетным встречам. Но впереди еще столько дел. Быть может, чуть позже мы поговорим. Но не сейчас. Оставь мне несколько морозных дней.

Город вздыхал сгущающимися сумерками и молчал. Ему нравилось, что хотя бы на пару дней кто-то сюда возвращался. Кто-то из тех, кто покинул здешние места с приходом людей.

Город хотел, чтобы кукушка задержалась. У него были сотни историй и один большой секрет, который обязательно надо было кому-нибудь рассказать.

— Когда-нибудь, — говорила кукушка, — я обязательно тебя выслушаю!

Она переходила от окна к окну, от теплоты света к задернутым шторам, пока не нашла то, что ей было нужно.

Двуспальная кровать. Письменный стол. Книжная полка. Несколько кукол у стены. На стекле снежинки из розовой бумаги. На кровати, болтая ногами, сидела девочка лет восьми. Читала книгу. Водила пальцем по строчкам. Шевелила губами.

Скоро она поднимет свою чудную головку и посмотрит в окно. Увидит кукушку. Поймет, что надо подойти ближе, дотронуться до холодного стекла губами. Ее дыхание нарисует изнутри запотевшее пятнышко...

...и сквозь это пятно, как через некий могущественный портал, сквозь детские губки, внутрь, глубже, к неокрепшему сознанию просочится сила, которую кукушка принесла с собой.

Но этого не произошло.

Кто-то взял кукушку за плечи и резко дернул. Она кувыркнулась, не успев ничего сообразить, и почувствовала, как лопается на морозном воздухе невидимая человеческому глазу грань между настоящим и воображаемым. Сила настоящего придавила ее к земле. Тотчас на обнаженное тело набросился колкий холодный ветер, ущипнул за щеки, вгрызся в волосы. Снег обжег кожу, а в глаза ударила чернота северной ночи.

Грань между настоящим и воображаемым рассыпалась.

Кукушка перевернулась со спины на живот, приподнялась на локтях. Никогда ей не было так холодно, как сейчас. Кожа покрылась мурашками.

Выйти за грань — значит умереть. Редко кто выживает, столкнувшись с настоящим.

Губы мгновенно пересохли и потрескались. Мелкая снежная пурга запорошила глаза, выдавила слезы. В передернувшейся дымке мира она различила два темных силуэта рядом.

— Не подходи слишком близко, — зазвенел мужской голос.

— Посмотри, какие когти! — другой мужской голос.

— Дай-ка я ее подцеплю, что ли...

Что-то тяжелое ударило ее по запястьям, вызвав боль. Что-то тугое стянуло руки.

— Закрутим-ка!

Ее дернуло и потащило по земле, раздирая кожу в кровь. Снег забился в волосы, в рот и нос.

— Красивая, сучка!

— Не заглядывайся. Все они красивые, но внутри гнилота. Как у червивого яблока.

— Но сиськи-то ничего, сиськи!

— Не видел раньше, что ли?

— Такие — точно нет!

Ее тащили бесконечно долго по темной пустынной улице. Мелькали фонари и свет в окнах. Она рычала, пытаясь освободиться, но в настоящем не так-то просто совладать со своим телом.

Ее приволокли в узкий проулок, больно пнули под ребра и швырнули на оледенелый пятачок асфальта. Она вскочила на корточки, отпрыгнула в сторону, вжалась в холодный кирпичный угол между двух стен.

Проулок был узок и грязен. Два дома сошлись клином, сомкнулись крышами далеко наверху, отрезая лунный свет и звездное небо. Здесь всюду намело сугробов, лежал опрокинутый мусорный контейнер из которого, как из дохлого чудовища, вывалились внутренности — вспоротые мусорные мешки. Кишками тянулись вмерзшие в землю бутылки, мандаринная кожура, колбасные обрезки, упаковки от мяса, сока, яиц. В ноздри ударил мерзкий, кисловатый запах.

В пятнах мутного фонаря у края проулка кукушка разглядела, наконец, своих похитителей. Их было двое. Один — высокий, широкоплечий мужик с густой рыжей бородой. На голове шапка-ушанка. Торчат ниточки шнурков на макушке. Хорошо видны только глаза и массивный раскрасневшийся нос. Второй — коренастый, низенький, с ногами колесом, будто всю жизнь ездил на лошадях. Глаза раскосые, северные. Оба одеты плотно, тепло, отчего неповоротливые и малоподвижные.

Высокий держал в руках ловушку. Кукушка видела их несколько раз, натыкалась в прошлые годы. Использованные ловушки валялись в таких вот проулках, будто напоминание всем остальным, будто намек: не суйтесь в город, не возвращайтесь, это больше не ваше место. Не надо здесь появляться!

Но ведь все было наоборот. Это люди пришли сюда позже. Это они должны были убираться.

— Испугалась? — ухмыльнулся бородач. — Глазки-то забегали. У, кикимора!

— Какая красивая... — повторил кривоногий.

Она поджала ноги, обхватив колени. Холод забирался в душу с каждым судорожным вздохом.

Кривоногий спросил:

— Это и есть новогодняя кукушка?

— Она самая. Редкая, сука. Хрен поймаешь. Весь год спит где-то в канализациях или в сопках, потом выползает на праздники. — Бородач махнул ловушкой. — Яйца, сука, подбрасывает.

 

Он видел кукушку в далеком детстве. Один раз.

Сидел за столом в своей комнате и что-то рисовал в тетрадке в клеточку. Ему нравилось рисовать. А тут еще родители купили перьевую ручку и флакон чернил. На бумаге чернила сначала были густыми и темными, но, высыхая, становились бордового цвета. Еще на них следовало осторожно дуть, чтобы быстрее высохли, иначе можно было ненароком задеть нарисованную линию и размазать ее по листу. На коже тоже оставались кляксы. Говорят, плохо отмывались.

Потом он услышал внутри головы чей-то шепот. Будто его собственные мысли отказались подчиняться и начали общаться между собой. Строчки воображаемых предложений наплывали одна на другую в бурном потоке сознания, сталкивались, слипались между собой, образовывали нечто новое.

Он поднял голову и посмотрел в окно. Почему-то показалось, что шепот угомонится, если найти глазами огни новогодней елки на площади, возле ДК «Современник». По ночам огни елки проникали сквозь занавески и растекались разноцветными огнями по стенам. Из-за этих огней он знал, что скоро наступит Новый год. А значит, родители будут дарить подарки, купят много сладостей и разрешат не спать целую ночь!

Из окна на него смотрело что-то. Воображаемый образ. Золотистые волосы. Острый подбородок. Большие голубые глаза. Белая кожа. Полные губы.

Несколько снежинок прилипли к ее ресницам и не желали таять. Рот приоткрыт.

Женщина — не женщина. Зарисовка из света и теней. Что-то воображаемое.

Он поднялся, не заметив, что опрокинул стул. Не вздрогнул от грохота. В правой руке была зажата перьевая ручка.

Золотистые волосы. Белая кожа, невероятно нежная белая кожа. Приоткрытый рот. Две линии красных, налитых кровью губ. Очень хочется к ним прикоснуться. Очень. Хочется.

Он не помнил, как преодолел путь от стола к окну. Не помнил, что было дальше (разве что ее большие голубые глаза всю дальнейшую жизнь приходили к нему во сне). А потом очнулся на полу лицом к потолку и увидел склонившегося над ним отца. Отец бил его по щекам — взмах ладони — сильный удар — из глаз слезы — боль! И бормотал:

— Ну, давай же! Давай! Скажи что-нибудь!

Отец влепил еще две или три пощечины, потом обмяк и отвалился в сторону, прислонился к спинке кровати, обхватив руками согнутые ноги.

Шторы оказались плотно занавешены. У батареи валялась перьевая ручка. С кончика ее капала темная вязкая жидкость, которая при высыхании обязательно станет похожей на кровь.

— Она тебе ничего не сделала? — спросил отец. — Ты ведь не выдохнул? Я не видел дыхания на стекле! Ты успел?

— Папа! — выдавил он сквозь слезы. — Папа, я не понимаю! Кто она такая? Что она тут делала? Мы же живем на девятом этаже! Как она добралась?

Отец тяжело вздохнул. Когда он заговорил, в голосе чувствовался страх:

— Это кукушка. Новогодняя кукушка.

 

Отец взял его на охоту через полтора года. Взял наблюдателем, чтобы учился. Но прежде, в тот вечер, он усадил сына на табурет в кухне, сам сел рядом и начал рассказ.

Отец рассказал про город, который построили среди болот и сопок, вдалеке от всех остальных крупных северных городов. Это был закрытый, секретный город, возле которого стоял завод атомных подводных лодок. Население города составляли инженеры, ученые, врачи и военные. Девять тысяч человек, собранных со всего Союза сразу после войны. Добровольцы, привлеченные кто пропагандой, кто заработками, кто романтическими настроениями. Таких городков по всей стране сотни, но только этот город оказался построен на проклятом месте.

— Мы разворошили какое-то осиное гнездо, — говорил отец. — Никто не знает, откуда все это здесь взялось. Будто люди пришли в лес и случайно разбили палатку на месте муравейника. В какой-то момент муравьи полезли из всех щелей... Знаешь, кто такая новогодняя кукушка? Она приходит в город за несколько дней до Нового года и заглядывает в окна квартир, выискивая одинокого ребенка. Она приманивает его к окну, чтобы он подошел совсем близко и выдохнул на стекло. Через запотевшее пятно кукушка проникает в сознание ребенка и откладывает в нем яйца. Ожидание праздника — вот питательная среда для кукушки. Любимое лакомство. А ребенок больше никогда не будет таким, как прежде. Кукушкины яйца невозможно достать, потому что их как бы нет на самом деле. Они находятся в воображении ребенка. А когда из яиц вылупляются птенцы, они начинают питаться человеческим воображением...

— Что с ними происходит?

Отец выдохнул, потер пальцами вспотевший лоб:

— Помнишь Машу из третьего класса? Девочку, которая играла Мальвину два года назад в ДК?

— Ту, которая сейчас... заболела?

— Вот именно. В тот Новый год кукушка отложила в ее голове яйца, а потом Маше стало казаться, что она умеет летать. Девочка четыре раза выпрыгивала из окон. Она все время пытается взлететь. Как только находит выступ — забирается на него и прыгает, расправив руки. Маша действительно верит, что она летает. Это вылупившиеся в ее воображении птенцы стимулируют Машин мозг. Будто разогревают пищу перед употреблением.

— И как их вытащить?

— Мы дожидаемся, пока они сами полезут из ее головы... тебе лучше не знать подробностей. Пока. А потом — бац — уничтожаем птенчиков одного за другим. Прихлопываем ловушками.

Папа перевел дух и рассказал о черничном дятле, который прячется в ягодном соке и, попадая в мозг человека, выклевывает дыры в сознании, заполняя пустоты бредовыми образами. А еще рассказал о Грибнике, что подсовывает в корзины воображаемые грибы, забирающие память и заставляющие выдумывать новые жизни. И о Снежных детках, о Ночных птенцах, о Вышибающем дух...

— Их было множество, — говорил отец. — Полноправные хозяева заброшенных мест. Существа, питающиеся сознанием и воображением. Некоторые из них заставляют людей верить в чудо, другие контролируют тело, третьи превращают человека в кокон. Голодные комары. Встревоженные насекомые. В первые три года жизни в городе сошли с ума, погибли, пропали без вести почти две тысячи человек. Мой отец сотнями отправлял дела в районный центр, где подробно описывал, что происходит. Сюда приезжало много народу. Но никто не мог дать вразумительного ответа. Разве что... появились ловушки. Да, люди с большой земли хоть что-то для нас сделали. А потом забыли.

— И вы до сих пор пытаетесь очистить город?

— За последние годы паразитов осталось не так много. Появляются, выползают из нор, ищут жертвы... пропадают. Уже никто их не боится, никто не пугает ими детей. Мы их просто отлавливаем и уничтожаем.

 

В первый для себя день охоты он видел, как отец с друзьями поймал червонного червя — существо, которое забиралось под кожу головы и оставляло на висках и на лбу красные отметины, похожие на сердечки. Червь заставлял людей верить, что их голова скоро лопнет, будто воздушный шарик. Люди пытались проколоть себе череп иголками, чтобы ускорить это событие. Страхом боли червь питался. Это было лучшее для него лакомство.

Мальчик склонился над извивающимся в ловушке червем, достал блокнот с карандашом и старательно зарисовал мерзкое существо. Точные линии. Тени. Движения, передающие предсмертные судороги. Спустя почти двадцать лет квартира его будет усыпана рисунками. Но сейчас это был первый блокнотный лист, и мальчик дорисовывал с волнительным трепетом, от которого дрожали кончики пальцев.

— Вот и еще один трофей в нашу копилку, — произнес тогда отец и с силой сжал стальные лезвия ловушки, отсекая червю голову.

 

Город затаил дыхание. Она слышала, как поскрипывают на морозе деревянные осколки мертвой мебели, что валялись вдоль стены напротив. Гулкое сердце города, укрытое среди переплетений канализационных труб, в теплой мякоти подземных болот, забилось чуть медленнее, будто убийство кукушки было самым волнительным явлением, которое городу приходилось видеть в последнее время.

— Ну, вот я тебя и нашел, — пробормотал бородач.

Кривоногий сделал пару шагов, присел на корточки, облизнул потрескавшиеся губы. Начал стягивать с рук перчатки. Обнаженные кисти казались бледно-желтыми.

— Смотри, красавица, что мне оставили в наследство твои друзья, — сказал кривоногий и показал ладони.

Она увидела бледные шляпки грибов, слегка покачивающиеся на тонких ножках. Грибы росли сквозь распухшую, темную, мертвую кожу.

— Ты видишь их, верно? — спросил кривоногий. — Они воображаемые. Их никто, кроме меня, не видит. Ну, и таких, как ты. Каждый гриб пустил корни до мозга. Они питаются снами. Забирают цвета и эмоции. Мои сны похожи на черно-белый рисунок годовалого ребенка. Только неровные, непонятные линии. И как долго это будет продолжаться? Не подскажешь? Впрочем, есть ли смысл в твоих подсказках? Придет время, их увидят все, и тогда прощайте мои ладони. Я сам их себе отрежу. Отсеку, словно сгнившие куски мяса. Выдерну корни один за другим. И если останусь жив — продолжу уничтожать таких, как ты.

Она поежилась от холода, провела руками по обнаженным ногам. Непроизвольно дрожала нижняя челюсть. Она слабо понимала, что говорит ей этот человек с грибами в ладонях. Хотелось только одного — согреться. Вернуться в свое уютное воображение...

— Я сейчас возьмусь этими ладонями за твои нежные полные сиськи, сожму их так, чтобы грибы полопались к чертовой матери. Остались на твоей белой коже, — распылялся кривоногий. — Я хочу измазать тебя грибной сукровицей. Чтоб почувствовала перед смертью, каково это. Каково приходится нам жить с вами, терпеть вас, мириться...

Бородач молчал. Ей казалось, что она уже видела его глаза.

Внезапно ее сознания коснулось что-то. Далекая затаившаяся мысль.

Она поняла, что это — Город. Старый забытый Город. Он не хотел, чтобы она умирала. Потому что кукушка была из тех старых существ, которые появились из болот и забрались в артерии города в дни, когда Город только строился. А он ценил старую дружбу. Он помогал друзьям и поэтому собрал остатки сил, запустил импульс по кишкам-канализациям, от сердца к этому забытому всеми стыку старых панельных домов.

Кривоногий внезапно поскользнулся — или что-то под его ногой пришло в движение — и начал заваливаться вперед, выставив руки.

Ей в объятия.

Она рванулась к нему, прыгнула, ударила головой в грудь, зашипела, вцепилась острыми клыками в лицо, вырвала клок щеки, сплюнула, укусила снова!

Кривоногий закричал, попытался оттолкнуть, упал на бок.

А она навалилась сильнее, переворачивая на спину, прижимая коленями к асфальту, ухватила зубами холодный влажный нос, сомкнула челюсти, почувствовала, как ломается хрящик, как трещит кожа, а рот наполняется божественно-теплой кровью. Руками, пусть даже и связанными, крепко ухватилась за пальто, разодрала когтями, вырвала пуговицы, погрузилась в теплоту тела — глубже! — под кожу! — ломая ребра, добираясь до сердца!

Кривоногий засучил ногами, закричал на изломе, до хрипа, и стих. Прошло секунды три или четыре. Она умела убивать быстро.

Кровь темными струйками растеклась по снегу, подобралась к ногам бородача.

Кукушка подняла голову, разглядывая охотника. В руке его болталась открытая ловушка.

— Я знал, что это произойдет. Зря он напросился, — пробормотал могучий человек с пронзительно знакомым взглядом.

Она уселась на теле кривоногого, скрестив ноги, и быстро-быстро перегрызла веревки на запястьях. Разгоряченное тело какое-то время не будет чувствовать холода. Быть может, кукушка успеет убраться подальше, в тепло. Пусть голодная, с бурлящей Силой в горле, но — живая. Хотя едва ли к ней применимо это понятие. Скорее бы подошло — немертвая.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, не отрываясь. Оценивали шансы. Потом он бросился вперед, взмахнув ловушкой. Она увидела, как под ногами бородача внезапно вспухла мостовая и провалился асфальт. Это Город! Милый, добрый Город! Сосулька сорвалась с карниза и с тяжелым звоном разбилась на осколки между охотником и кукушкой. Бородач, успев сделать несколько шагов, отпрыгнул в сторону, ловушка выскользнула из его руки.

Она тоже прыгнула, хотела ухватиться за стену и заскользить, как в былые времена, вверх, к крышам и звездному небу, но без поддержки грани между настоящим и воображаемым лишь содрала кожу о морозные бетонные плиты и упала.

У нее перехватило дыхание. Из темноты крыш сорвалась новая сосулька, рассекла воздух и впилась в бедро. Кукушка зашипела от боли, забилась в судорогах, перевернулась на живот и поползла на руках в сторону дороги. Прочь из этого проклятого закоулка! Быстрее! Быстрее! Приподнялась, хромая, заметила бородача. Он сидел у противоположной стены. Что-то с ним было не так. Кукушка не успела понять, что именно.

— Не уходи! — внезапно попросил он. — Подожди! Останься хотя бы на несколько минут!

От неожиданности она остановилась. А бородач уже рылся в одеждах, вытащил сначала карандаш, затем потрепанный блокнот. Торопливо пролистал, косясь на кукушку, и вдруг начал рисовать. Бегло и размашисто.

Она увидела, наконец, что ноги бородача неестественно вывернуты, сломаны. Пот крупными каплями катился по его лбу и щекам. Глаза лихорадочно бегали — от блокнота на нее, с нее на блокнот.

— Мне тебя никогда не поймать, — бормотал рыжебородый. — Вот невезуха. Неуловимая ты какая-то. Единственная в своем роде. Ты одна осталась, кого я никак не могу нарисовать. Я пытался, по памяти, после той ночи, в детстве, но ничего толкового не получалось. Понимаешь, это как наваждение. Мне нужно нарисовать вас всех. А то в голове свербит, не дает успокоиться. Эти мысли, мысли... я спать не могу нормально, потому что как только закрываю глаза, сразу вижу кого-нибудь из вас... Подожди еще несколько минут. Не уходи, пожалуйста. Сделай мне новогодний подарок. Ты же это можешь. Пусть хотя бы так, мимолетом. Я не буду тебя ловить больше, если позволишь, если не уйдешь сейчас, хотя бы...

 

Год назад они сидели с отцом в небольшом кафе. Отец заказал на двоих вишневое пиво и гренки с сыром, а затем сказал:

— Иногда мне кажется, что все мы уже давно заражены. Эти существа, муравьи из-под палатки, нас одолели. Искусали всех вокруг. А мы настолько привыкли, что расчесываем места их укусов и получаем какое-то дикое удовольствие от процесса. Не замечаем, что должно быть по-другому. Нам кажется, что это и есть норма, да?

— У тебя есть странности, — подумав, сказал бородач, который рядом с отцом всегда ощущал себя десятилетним пацаном. — Ты всю жизнь посвятил охоте на этих существ. И постоянно изобретаешь все новые ловушки. Иногда тебя нет несколько недель. Сидишь в гараже и паяешь, собираешь, скручиваешь.

Отец постучал себя пальцем по виску.

— У меня в голове есть идеи насчет той или иной ловушки. Я не могу спокойно спать, пока не воплощу их в жизнь. Если уж люди с большой земли не помогают больше, то приходится справляться самим.

— А я рисую мертвых существ. Четыреста двадцать пять рисунков.

— Я знаю людей, которым кажется, что червонные пятна на лице им очень идут. А кое-кто уверен, что он призрак, и поэтому бродит голышом по ночным улицам. Это ли не странности, которые мы видим, но предпочитаем не замечать? Кто-то ими, быть может, гордится...

Бородач глотнул холодного пива.

— Думаешь, мы проиграли?

Отец был уже очень стар. Руки его тряслись, глаза подслеповато щурились. Если он что-то и проиграл, так это борьбу с жизнью.

— Тут нет проигравших или победивших, — сказал он. — Мы просто подстроились. Каждый из нас.

Через несколько месяцев отец тихо умер у себя в квартире. Бородач пришел туда через несколько дней после похорон и обнаружил, что две комнаты их трех почти полностью завалены разнообразным хламом. На каждом куске кирпича, листе железа, на ржавых запчастях от старых автомобилей, на остатках кофемашин, деталях от микроволновок были приклеены листы, аккуратно завернутые в куски целлофана. На листах отец от руки записывал номер детали, инструкции и область применения. Наверное, чтобы собрать из всего этого новые ловушки, отцу бы пришлось потратить еще десяток таких же долгих и насыщенных жизней.

 

— Постой, — шептал бородач, пока карандаш дрожал в его руке, перебрасывая на лист то, чего никогда бы не увидел ни один человек.

Она, застывшая под светом фонаря в нескольких метрах от спасительной дороги, внезапно вспомнила, где раньше видела эти глаза.

Глаза ребенка, прислонившегося к окну, открывшего рот, выдохнувшего на стекло.

Она успела передать ему крохотную частичку силы. Не надеялась на большее, потому что торопилась. Увидела, как в комнату ворвался отец, подхватил мальчишку подмышки, отволок от окна и резко задернул шторы. Отец не видел кукушки, это было не в его силах. Он мог лишь чувствовать.

А сейчас в голове рыжебородого великана росли и развивались птенцы. Питались его воображением. Набирались сил. Еще несколько лет, и они окрепнут, выберутся на свободу и отправятся на поиски своей матери. А пока они будоражили его сознание. Подогревали.

— Не уходи! Еще пару минут! — просил рыжебородый без особой надежды.

Она отвернулась и доковыляла до канализационного люка, подцепила коготками, отодвинула крышку. В лицо дыхнуло влажным теплом.

— Ты хотел пообщаться со мной, — прошептала кукушка. — Вот она я, принимай. У нас будет много времени пообщаться, пока зализываю раны.

Город вздрогнул от удовольствия. Дрожь эта пробежала по всем без исключения домам, сорвала с крыш комья снега, заставила гулким перезвоном отозваться окна.

 

А потом Город принял ее в свои объятия. Он был доволен. Он был горд собой.

Наконец, есть возможность поведать кукушке множество интересных историй. Эти существа имели привычку быстро появляться и так же быстро исчезать в своих болотах, норах и сопках. Город никогда не успевал с ними пообщаться. А тут такая удача!

Конечно, он расскажет об охотниках, о больных и психически неуравновешенных. О детишках, что боятся выглядывать в окна в канун Нового года. У него в запасе миллион историй. А еще есть главный секрет. Его любимый.

Он расскажет кукушке, что государство давно распалось, что завод атомных подлодок уже никому не нужен, что Город стоит здесь, забытый всеми, несколько десятков лет. Дороги к нему замело, линии электропередач оборваны, память о нем стерта. Один из десятков заброшенных городков по всей стране, ставших в одночасье никому не нужными.

Она спросит: кто же тогда все эти люди? Кто тут живет?

Он ответит: никто не живет.

Физически все давно умерли, замерзли, сгинули. Все дело в воображении. Вы воображаете людей. Люди — вас. Так и зарождается жизнь среди зимы и сопок, вопреки всему, уже не первый десяток лет. Нет никакой грани между настоящим и воображаемым. Осталось только второе. А в настоящем — дряхлеющий, умирающий Город, питающийся самой главной иллюзией, выкармливающий своим сознанием тысячи странных существ, обитающих здесь.

Раньше этот секрет хранила Природа. Теперь — Город. Кто знает, что произойдет дальше?

Если какому-нибудь случайному искателю приключений доведется оказаться здесь, он увидит только пустые панельные пятиэтажки, сугробы вместо дорог, заброшенные кафе, заводы, ДК «Современник», почтамт... Он пройдет городок насквозь за каких-то полчаса и не найдет ничего интересного. Если только не остановится, чтобы развести костер. Не привлечет своим дыханием, или светом, или воображением случайное существо... новогоднюю кукушку, червонного червя, морозного хулигана. Тогда ему придется остаться здесь. В Городе. Навсегда.

А уж Город подберет ему воображение по душе.

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх