DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики
Паранормальное

Максим Кабир «Рябиновая ночь»

Сознание медленно, как разбухший в речной воде труп, всплывало к забрезжившему свету, перекачивалось на волнах лениво, и Олег подумал: это был сон. Могила, полная хлеба, и шевелящаяся серая масса, облепившая карбюратор.

Он даже улыбнулся облегченно своим мыслям. Он дома, нежится в постели. Варюша спит рядом. Сегодня выходной, и можно поваляться до десяти. Пожалуй, завтрак он приготовит сам, а позже они займутся любовью…

Чертова деревня и двоюродный брат Вари — обычный кошмар, ведь они обсуждали накануне поездку, и…

Олег нахмурился, пытаясь понять, умерла ли Варина тетя в реальности, или это тоже часть сновидения. Разум неумолимо стремился к свету, к поверхности, и тревога охватывала его.

Постель слишком жесткая. Деревянная, в занозах…

Олег разлепил веки.

Он лежал на полу, на неструганых досках. Чужая комната будто бы шевелилась, зыбко выгибались стены. Такой эффект создавало желтое, льющееся с широких подоконников сияние. Свечи, целый лес свечей, тонких, толстых, длинных, приземистых.

Кривящийся зев печного шестка словно нашептывал: не сон, нет. Вы действительно застряли в богом забытой деревне, и кое-кто вовсе не желает вас отпускать.

Затылок саднило. Причина, по которой он очутился на полу, вырисовывалась за дымкой и внушала страх.

Ночь льнула к окнам. В стекле отражались пляшущие огоньки и растерянный мужчина.

— Милый?

Варя выпрямилась на постели. Кажется, была тоже удивлена, что, вопреки планам, они заночевали в Рябиновке.

Старомодная кровать скрипнула, Варя, поправляя помятую одежду, приблизилась к своему жениху. Припухшие ото сна глаза зафиксировались на свечах.

— Это ты зажег?

— Нет, — хрипловато ответил Олег, — твой брат, Коля, он…

Разрозненные воспоминания сложились в картинку. Серые тельца, облюбовавшие двигатель. Олег пятится от машины, и что-то тяжелое впечатывается в череп.

Пальцы ощупали шишку.

— Вырубил меня, — мрачно подытожил Олег.

— Что? — часто заморгала Варя, — Почему?

— Наверное, потому что он псих.

— И как долго мы спали?

Сыпля вопросами, она продолжала таращиться на свечи. В горнице пахло чем-то кислым, прогорклым. Простыни сохранили отпечаток Вариного тела. Кирпичная громада печи нависала сбоку. Был еще пыльный стол, уродливый сервант с сервизом и фотографиями, чьи уголки перечеркивали траурные ленты. Репродукция Шишкина. Неуместный портрет Есенина. Крестьянский поэт был каким-то одутловатым на картине, спившимся, умершим.

–Ты — часов пять, — буркнул Олег. — Телефон разряжен.

Он нашел выключатель, поклацал. Никакого эффекта. Еще бы. Из люстры выкрутили все лампочки.

— И мой. — Варя опустила мобильник и, кажется, теперь по-настоящему проснулась. Испуганный взор заскакал по комнате.

— Он что-то сказал тебе?

— Да. Чистая галиматья.

По стенам метались гротескные тени. За окнами полыхнула молния, загремело. Варя сжалась боязливо.

— Я же говорила!

Он хмыкнул. Хмыканья иногда защищают от безумия.

 

…Варя спала, свернувшись калачиком, закрыв ладонью свое хорошенькое личико.

Есенин наблюдал, как Олег потормошил невесту. Без толку.

Неужели она так много выпила на поминках?

Поминки… дубовые столы во дворе. Чудные жители полупустой деревушки. Рябиновцы? Рябинчане? Кроны деревьев нахохлились над жующими людьми. Ни облачка на небе.

Они должны были отобедать и возвращаться домой. Как договаривались, как просила Варя.

Зачем их рассадили порознь? Был ли в этом злой умысел?

Курносая внучка бабы Оксаны выносила из хаты яства. Пюре, каши, свинина. Плескалась водка в штофах. Варя пригубливала коньяк. Ее то и дело заслонял рябой старикашка. Олег трижды отнекивался от алкоголя:

— Да за рулем же я.

Варин брат сидел во главе стола, туманная улыбка играла на тонких губах. Точно не он утром похоронил мать.

— За мамку мою! — воскликнул он с излишней лихостью. — Земля тебе пухом, мамуль, корми зверей небесных.

— Корми от пуза, — вторила баба Оксана.

Зазвенели вилки, зачавкали беззубо старицы. Олег пил компот из сухофруктов и жевал мясной пирог. Перед глазами стояло сельское кладбище, кресты и надгробия. Аромат цветов, меда. Обошлись без попов.

— Жарко, — пожаловалась Варя.

— Пекло, — отозвалась баба Оксана. — Мы еле дотянули, чтобы Маланью двадцать седьмого похоронить.

— Почему именно двадцать седьмого? — вклинился в беседу Олег.

— Так она же подарки боженьке передаст, умаслит его!

Варя покосилась умоляюще: не смейся. Она, очевидно, смущалась из-за того, что не плакала на похоронах, ни слезинки не проронила.

Яма под крестом… гроб опускают с помощью расшитых полотенец-рушников. Водитель УАЗика приносит мешки и вместе с могильщиками начинает ссыпать содержимое в яму. Сухари — поразился Олег. Куски черствого хлеба ровным слоем покрывают крышку гроба. Могила наполняется крошевом на треть.

— А это зачем? — спросил тогда Олег.

— Тоже традиция, — шепнула Варя, — чтоб не голодала душа.

Олег восхищен. Друзья не поверят: закапывание мертвеца хлебом…

На хлеб полетели комья земли.

Уминая пирог, Олег размышлял над всем, что успел увидеть в Рябиновке. Его не оставляла мысль: почему, при таком навязчивом упоминании бога, местные являются типичными язычниками? И баба Оксана, и Варин брат, и дед, что монотонно жалуется на безработицу. Птицефабрику, дескать, продали масложировому комбинату, рабочих мест мало, зарплата мизерная.

Варя расспрашивала соседку: болела ли тетя?

— А кто не болеет? Болела, сердечная, а нынче на облачке с Христом…

Олег не заметил, как тетю Оксану сменил Коля. Он все подливал сестре коньяк и шептал на ухо, а она мрачно слушала и кивала…

В пять Варя удалилась в дом. Через десять минут Олег забеспокоился, извинился и пошел следом. Тенистые коридоры. Веющие сквозняком закоулки. И Варя спит в кровати своей тетушки.

— Притомилась с дороги? — Коля подкрался беззвучно, и Олег едва не ойкнул. В голосе Вариного брата ему мерещится сарказм. Словно он был единственный в Рябиновке, кто не понимал смысла очень смешной шутки.

— С коньяком перебрала. — Олег старался придать голосу обвинительные интонации. Он видел, как активно Коля потчевал сестру коричневым пойлом.

Обычно на вечеринках Варя ограничивалась парой коктейлей. А выпив больше нормы, что случилось всего дважды за год отношений, не засыпала, а бежала к унитазу.

Мысль о снотворном придет позже.

— Пусть отдыхает. — Коля поманил на улицу. Внимание Олега привлек утыканный свечами подоконник.

— Это не спасет, — тихо промолвил Варин брат.

 

От ударов грома вибрировал настил.

— Ты бросила меня с этой… — «с этой деревенщиной», едва не сказал он. — С этими людьми.

— Не понимаю, что случилось, — потупилась Варя.

— Ладно. — Он замер на пороге горницы, прислушался.

— Что было потом?

— Мы ели. Все начали расходиться в шесть. И я хотел разбудить тебя и слинять.

— Почему не разбудил?

— Разбудил. Почти. Ты сказала, что готова уезжать. Помнишь?

Варя помотала головой. Из-за освещения ее лицо было желтым, как у лежащей в гробу Маланьи.

— Я собирался подогнать автомобиль. Но там был твой брат…

В памяти зазвучал вкрадчивый голос:

«Ночевали бы».

Соседи уже рассосались, в вытянутом дворе остался только Коля. Но Олегу отчего-то казалось, что свидетелей здесь гораздо больше, что из-за деревьев или с самих деревьев за ним наблюдают…

— Я уже говорил. — Уставший после суетливого дня, он не маскировал раздражение.

Сумерки сгущались, а с ними пришел гром. Все, как пророчила Варя.

— Хорошая она девочка, — сказал Коля, кивая на окна дома, вспыхивающие в такт с небосводом. — Повезло тебе.

Если бы не узкий разрез глаз и колючий взгляд, брат был бы точной копией Вари. Даром, что они двоюродные. Подбородок, скулы, нос…

— Я знаю.

— А про другого ее жениха знаете? — В зрачках Коли затанцевали глумливые искры.

— Другого?

— Горобыный ее себе забирает, вот как. — Широкая улыбка обнажила тесный строй зубов, и Олегу стало не по себе. — Думаешь, сегодня поминки были? — Коля ухмыльнулся весело. — А это свадьба, друг. Варюшку мою с Горобыным повенчали.

— Вы пьяны, — процедил брезгливо Олег. Он утешал себя тем, что вскоре покинет Рябиновку навсегда.

И ошибся.

«Они сломали автомобиль. Стукнули меня по затылку. Сволокли в дом». Злость закипала.

Коридор озаряло желтоватое мерцание. Свечи горели в боковых комнатах.

— Прости, но я намереваюсь расшибить твоему кузену башку.

— Лучше давай просто уедем.

 «Интересно, на чем?»

Он еще не сказал ей про автомобиль. Про шевелящиеся тушки под капотом.

«Как это возможно?»

Ответом был гром.

 

…«На следующем перекрестке сверните направо», — ориентировал голос навигатора.

— Там, за очистительной станцией, — привстала с сиденья Варя.

Держалась она стойко. Солнце развеяло сумеречные мысли, безоблачное небо раскинулось над равнинами и урочищами. И не было ничего, кроме желтых полей и голубых небес — государственный флаг, с морщинкой серой трассы на полотнище.

Вовсю работал кондиционер; снаружи уже воцарился жаркий июльский день, и кругозор был подернут маревом.

Олег, почти коренной москвич, не уставал нахваливать пейзажи.

Автомобиль съехал с шоссе, поплыл по вертлявому притоку асфальтовой реки. О лобовое стекло расшибались бабочки. Ивы мели пыль густыми космами. Вдоль дороги созревали подсолнухи.

Олег вспомнил собственную юность, каникулы, уютную деревушку под Курском. Бабка пекла блины, дед учил управлять мотоциклом. И никаких чертей…

Рябиновка — от названия становилось сладко во рту, словно пригубил домашнюю настойку.

«Тойота» поравнялась с окраинными избами, глинобитными, крытыми красной черепицей. Покатила по главной улице. Почтамт, сельпо, футбольное поле, тумба-постамент, раскрашенная этническим орнаментом.

— Ленина снесли, — сказала Варя, — больше ничего не поменялось.

Деревня оказалась крупнее, чем Олег предполагал. И безлюднее. Мелькнул мальчуган за штакетником. Пастушка повела на луга коров.

— Все в города бегут, — сказала Варя, хмурясь.

Машина пересекла надежный деревянный мост. На берегу быстрой речушки обосновались рыбаки.

Осока, сорняк, гнезда аистов на телефонных столбах. Песья перебранка, звон цепи. Дальше дорога ныряла в балки и круто ползла по холмам. На противоположном своем конце улица ожила. Группа старух топталась у немытого УАЗика. Курил, сплевывая в лопухи, белобрысый водитель. Старухи, на вид пыльные, как головки подсолнухов, в глухих платьях и черных косынках, проводили иномарку подозрительным шушуканьем.

— Нам сюда. — Варя стиснула кулачки.

«Тойота» затормозила около оврага. Из распахнутой калитки звучали приглушенные голоса.

— Я с тобой, — сказал Олег.

Девушка вдохнула полной грудью и выдохнула.

— Знаю, любимый.

Сдержано, как подобает на похоронах, они поприветствовали старух. Те заворчали, здороваясь. Точно заскрипели колодезные вороты.

Перед гостями простирался длинный двор. Олег взял спутницу за руку, и они пошли по примятой траве мимо сарайчиков, курятника, мимо задрапированного полиэтиленом трактора.

Тропка вела к большому, затененному рябинами, дому. Дюжина старух и несколько старичков крутились у водруженного на колченогие стулья гроба. Варя сдавила крепче руку Олега, потом отпустила, зашагала к покойнице. Маланья лежала на шелковых подушках, подставив выпуклые веки солнечным лучам.

«Смерть, — подумал Олег, — дело осеннее. Летом смерть нелепа, неуместна».

Варя взялась за бортик гроба, поправила без надобности косынку тети.

Старушки притихли, посторонились. Посеменила к новоприбывшим худощавая женщина с черными усиками на верхней губе.

— Варвара!

Лицо Вари просветлело.

— Бабушка Оксана!

— Варвара, кровинушка. — Женщина чмокнула Варю в лоб. — Маланья радуется, глядя с облачка на тебя. Як выросла, ба! Гарна яка! — Пальцы бесцеремонно ущипнули Варю за щеку, — А це — муж твой? — Бабушка Оксана причмокнула. — Красавец.

— Будущий муж, — уточнил Олег.

Стоя среди сельчан, он уловил едва ощутимый аромат, сладкий гнилостный запашок, и задался вопросом, пахнет это от живых старух или от мертвой, залежавшейся на жаре?

Жирные мухи роились над двориком, их отгоняла от покойницы очень толстая дама в бронзово-рыжем парике.

— Ох, Варвара, ты христосуйся с титкой, а я Колю поклычу.

Варя наклонилась к гробу. Старухи следили, словно она была студенткой, сдающей экзамены, а они — строгими экзаменаторами. Олег косился на крыльцо дома. Прошла минута, и из сеней выбрался поджарый брюнет в костюме с чужого плеча.

— Ну, здравствуй, сестричка.

— Привет. — Не зная, куда деть руки, Варя накручивала на пальцы волнистые пряди. Улыбка искусственная, как интонации GPS-навигатора. С братом она не обнялась, не поцеловалась. Расстояние между ними вместило бы гроб целиком.

— Получила, стало быть, весточку, — сказал брюнет. — Я бабы Оксаны внучку попросил отыскать тебя.

— Познакомься, Коль, — Варя словно желала скорее переключить внимание брата на кого-то другого, — мой жених…

— Примите соболезнования. — Олег пожал шершавую кисть мужчины.

На лбу Коли багровел необычный шрам, будто отпечаток птичьей лапы, пацифик без кружка.

— Принимаю. — Коля хлопнул в ладоши. — Прощайтесь пока, я с водителем поговорю.

Варя, задумчивая, смотрела на покойницу, и Олегу хотелось прочесть ее мысли. Подходили старухи, глядели, кивали, понимая о смерти больше городских, иногда что-то говорили мертвой Маланье. Олег расслышал:

— Ты уж там замолви словечко за нас.

Плюгавый старичок подхромал, ведомый внуком-подростком.

— Скажи, Маланья, не воровал я зерно.

Следом приблизилась толстуха.

— Горобыному скажи, чтоб нас не чипал.

«Горобыный… — подумал зачарованно Олег, — две тысячи семнадцатый год, а у них — Горобыный»…

 

Но в процеженном горящими огарками полумраке ему было вовсе не смешно. Слишком много совпадений. Гроза без дождя. И под капотом… ты же помнишь… за миг до удара.

Воробьи. Не меньше двух десятков. Черные глазки буравят человека.

«Прекрати!»      

Он поймал прохладное запястье невесты.

— Слушай. Твой кузен не хочет, чтобы мы уезжали. Машина повреждена, скорее всего. Попробуем выйти к трассе и остановить попутку.

Варя оторопело кивнула.

— Что ему надо?

Из забытья, как ботинок вслед за утопленником, всплыл обрывок беседы.

Олег шел к «тойоте», Коля подбоченился у крыльца. Закурил и смотрел с теплой улыбкой на прислоненную к штакетнику лопату. Не ею ли он?..

Сбавив шаг, Олег вдруг спросил:

— Где вы были шесть лет?

Коля глубоко затянулся и выпустил дым в сумерки. Почудилось, что глаза его сверкнули, как стекольца, отразившие молниевую вспышку.

— Работал на пашне у Горобыного. От звонка до звонка, так сказать.

 

В сенях Варя замедлилась. Олег не сразу заметил, отвлеченный тревожным копошением за отворенными дверями. Словно кто-то приплясывал там, сгибался и разгибался, дурачась. Тень от потолочной балки перечеркивала икону у входа, пририсовывая святому Николаю клюв. Тьма, заполонившая хату, состояла из мелких слоистых клочков, из перышек…

А еще он задался вопросом, не становится ли в доме темнее, будто невидимые губы задувают свечные язычки по одному.

— Варь, ты чего?

Гром сожрал слова.

Но для слов невесты сделал паузу.

— Это я погасила свечи. — Голос Вари дрожал, трагический и затравленный, по щекам текли слезы. Столь резкая перемена в настроении озадачила Олега. И ее признание. О чем она?..

— Восемнадцать лет назад я баловалась и погасила свечи, а Горобыный похитил Колю.

— Нет, милая, — Олег был растерян, он спрашивал себя, не может ли безумие быть заразным, — это бредни.

— Бредни? — взвилась Варя. — Ты что, не слышишь?

Она затихла. Гром затих, и скрипящие доски пола умолкли. Он услышал. Шорох снаружи. Хлопанье крыльев. Гул.

Здесь и сейчас в доме мертвой Маланьи он испытал безотчетный ужас, потому что допустил, наконец, что Горобыная ночь — это правда.

Справа распахнулась фрамуга, и ветер пронесся по закуткам и комнатушкам, и затушил пламя. Коридор погрузился во мрак, но вспышка молнии помогла увидеть, как что-то схватило Варю сзади — большое, неправильное — и утащило на кухню. Хлопнула дверь, разлучая влюбленных.

Олег закричал.

 

…После шести часов пути и еще трех часов таможенной волокиты они наконец пересекли границу. Варя притихла, вновь погрузившись в воспоминания о детстве, которые, как подозревал Олег, таили достаточно болезненных моментов. Многое было рассказано ему, о многом он догадывался. Ранняя смерть матери, взросление в чужой семье. Что-то там с братом, конфликт, обозначенный парой холодных реплик. Возвращаться всегда непросто. Тем более ехать на похороны человека, вырастившего тебя, но оставившего в душе весьма противоречивые эмоции.

Сумерки сгущались. Душные, июльские, не приносящие прохладу.

Олег рулил, тайком поглядывая на возлюбленную. Она же, прикрывшись пологом темно-каштановых волос, сосредоточенно покусывала большой палец, хмурилась, и меж бровей появлялась морщинка, которую Олег обожал. Настороженные карие глазищи вчитывались в «ридну мову» рекламных щитов.

На въезде в Харьков Варя прервала молчание.

— Последний раз я была на родине в четырнадцатом году. А в деревне, — она замешкалась, прикидывая, — выходит, в две тысячи пятом.

Олег скользнул ладонью по ее бедру. Варя была младше его на пару лет, но с момента встречи прошлой весной ему ужасно хотелось заботиться о ней, как о ребенке, оберегать. Прежде он не испытывал к подружкам столь взрослых, отцовских чувств.

— Ты совсем не общалась с теткой?

— Общалась, — глядя за стекло, сказала Варя. — Когда я училась, она приезжала ко мне в Киев. Она была... стала очень замкнутой. Отчужденной.

— А брат?

Речь шла о двоюродном брате. Олег видел его на фото: загорелый вихрастый подросток держит за руку малявку с выгоревшими кудряшками. Шебутная полуулыбка Венсдей Аддамс и сбитые коленки вызывали у Олега прилив нежности. Из деревенской пацанки получилась утонченная леди.

— Колю я не видела с шестнадцати лет.

Позавчера Варя получила в социальной сети письмо. Неизвестная ей девочка сообщала, что тетя Маланья умерла и брат приглашает Варю на похороны. Олег сразу согласился взять выходные, отвести невесту.

Решено было заночевать в Харькове и утром добраться до Рябиновки.

— Я голоден как волк, — сказал Олег. — Где здесь подают наваристый борщ?

Вскоре они ужинали, внимая украиноязычным клипам по телевизору. Варя взбодрилась, она переводила для Олега: «прыкраса» — «украшение», «тыждень» — «неделя», «перлына» — «жемчужина». Ему не нужно было переводить, что такое «кохання».

Гостиницу они бронировали заранее. Прогулялись по вечернему городу, целовались на набережной и фотографировались под шикарным памятником поэту Шевченко. Олегу расслабленный Харьков понравился.

В коридоре гостиницы нервно мигала лампочка, тьма то затапливала багровый палас, то отступала, скапливаясь по углам.

Олег развалился на постели, освежившийся и сытый. Листал новости. Босые пятки зашлепали по линолеуму, и он отбросил смартфон. Варя переоделась в просторную футболку, лаской отвоеванную у жениха. Стройные ножки золотились каплями влаги, мокрые кудри завились. Она плюхнулась рядом, полминуты смотрела на Олега, решаясь. Он молчал, ожидая. Гладил ненавязчиво по щиколотке.

— Я не рассказывала тебе всего.

— Звучит слегка пугающе.

— Ты должен знать. До того, как увидишь Колю.

Олег сел поудобнее, показывая, что готов к исповеди. За тонкой стеной гремел телевизор, рвались бомбы, вертолеты пикировали. Глаза Вари подернулись туманом. Она сказала:

— Рябиновка — довольно странное место. Люди там совсем не такие, к каким мы привыкли. Суеверные. Это если смягчать формулировку. Я росла в абсолютной уверенности, что домовые реальны, — она улыбнулась виновато, — в общежитии соседки потешались надо мной. Поначалу я была словно те мормоны. Как сектантка, типа того. Оставляла молоко для духов дома. Крестила рот, чихая, потому что так поступали все в Рябиновке. Иначе в рот залезет бес. Верила, что баба Фрося — она жила на отшибе села —привораживает мужчин. Ты понимаешь? Мы были на короткой ноге с потусторонним.

 Олег кивнул, хотя в его голове не укладывалось, что умная и раскованная Варя, его Варюша, допускала существование чертей.

«Мы же все верим в Деда Мороза, — напомнил он себе. — Причем я верил в сказочного альтруиста до третьего класса».

— Суеверия в Рябиновке везде, — сказала Варя, — куда ни сунься. И каждый рябиновец знает о Горобыной ночи.

— Какой ночи? — переспросил Олег, мыслями забуксовавший на дедушке Морозе.

— Горобына — это рябина по-украински. Ночь, получается, рябиновая. Она бывает раз в шесть лет, двадцать седьмого июля. Не скажу, почему именно двадцать седьмого. Ягода вроде бы созревает, или как-то так. Но, я клянусь, я помню две рябиновых ночи — в десять лет и в шестнадцать, и оба раза был сильный гром без дождя, и над селом полыхали страшные зарницы. И никто не спит, спать запрещено.  

За стеной шарахнуло. Незримый поклонник боевиков прибавил звук.

— А чем же надо заниматься?

— Взрослые — молятся. — Варя откинула со лба прядь. — Дети играют. Пугают друг друга. Во всех домах зажигают свечи, потому что рябиновая ночь — ночь нечистой силы. Дьявол ходит по земле, вот чему меня учила тетка. Не знаю, как сегодня, но, черт, в середине нулевых двадцать первого века жители Рябиновки всерьез верили, что по дворам шастает рогатый. Или не всерьез. Притворялись. Кто их разберет. Для нас, детворы, это было вроде развлечения. Как Хэллоуин, пощекотать нервы. Кто смелее, выскакивал на порог. Считал до десяти или кричал: Горобыный, попробуй съесть. Горобыный — не помню точно — кличка дьявола, или духа этой ночи. Покричал и обратно бежать. Ну, весело же — целую ночь не спать, высматривать нечисть за окнами...

— Своеобразно, но весело.

— Я говорила, после смерти мамы меня забрала к себе ее сестра. Мы жили втроем, я, тетя Маланья и Коля, ее сын. Мы с Колей дружили, грибы собирали, гильзы в леску. Рыбу удили. Настоящий старший брат. Двадцать седьмого июля девяносто девятого года тетю госпитализировали в город с сильным отравлением. Соседка, тетя Оксана, заходила проконтролировать, зажгли ли мы свечи. Из-за молний было светло, как днем. И Коля исчез.

 

А спустя восемнадцать лет исчезла и Варя. Ошеломленный, Олег дергал ручку двери, но подалась она раза с шестого. Словно отперли изнутри: входи, если ты такой настырный.

Кухня была пуста. В распахнутое окно врывался запах озона. Тьма перешептывалась по углам.

— Варя! — Он вылетел из дома и едва не врезался в Колю. Мужчина улыбался, и это была жуткая улыбка. Потому что губы его были порваны, а лицо исклевано. В многочисленных ранках запеклась кровь. Шрам, птичья лапка, сиял на лбу. Коля будто побывал в грандиозной передряге и вышел живым…

Живым ли?

Олег смотрел на синеватую кожу, на впавшие глаза Вариного брата.

— Ты не совладаешь с Горобыным, — просто сказал Коля, — никто не совладает. Свечи для него — раз плюнуть. Ему Варька наша приглянулась, он сосватать ее решил. Меня послал свидетелем. Столько лет ждал, но для него времени нет, он же старше церквей, понимаешь?

Что-то прилипло к глазному яблоку Коли, он сморгнул, и светлый лепесток спланировал на воротник.

«Веко! — ужаснулся Олег. — У него веко отпало!».

Правый глаз Коли, огромный, круглый, изучал гостя.

— Он всегда был и всегда будет. А ты — давай — в город беги. Беги, беги, друг!

И Коля захлопал в ладоши, закудахтал дурашливо.

Молнии вспахивали горизонт.

Олег разглядел двор. И воробьев. Тысячи воробьев.

 

…— То есть как исчез?— спросил он в харьковской гостинице.

Варя повела худенькими плечами.

— Тетя сказала, его забрал Горобыный. Для нее это был непреложный факт, и для всего села. Даже участковый говорил: вы же понимаете. Горобына ночь, мать ее. Меня потом долго мучили кошмары. Я убедила себя, что видела, как Колю похищают. Как огромная лапа всовывается в окно и вытаскивает его наружу.

Девушка вытянула руку и скорченными пальцами прошлась по постели.

— Господи, детка...

— Они втемяшили мне это своими сраными россказнями, — зло промолвила Варя, двадцативосьмилетний бухгалтер из Москвы. — Позже Коле сделали надгробие на кладбище. Тетя часто навещала его, плакала у фальшивой могилки. А в две тысячи пятом, двадцать седьмого июля Коля возвратился.

Олег запнулся, удивленный.

— Через шесть лет?

— Угу. Были эти вспышки, молнии, рокот…

В соседнем номере бабахнул залп, саундтрек к загадочной истории Вари.

— Я… пойми, я уже не так твердо верила в местные легенды. Помню, я вышла на минуту в спальню, убедиться, что закрыла окна. А когда вернулась на кухню, Коля сидел за столом. Он сильно изменился, похудел, отрастил волосы. Он пропал четырнадцатилетним мальчишкой, а пришел взрослым парнем. Тетя Маланья упала перед ним на колени, трогала его ноги и плакала, а он повторял: «ну, будет, будет» и гладил ее по волосам. А еще смотрел на меня, и я совсем не узнала его глаза, — Варя, будто в трансе, коснулась пушистых ресниц, — такие они были темные и холодные. Гораздо темнее, чем я помнила.

— Но это был он?

— Определенно.

— Тогда где же его носило?

— Мы задавали вопросы. Он говорил одно и то же: «Я был в разных городах». Точка. Я... — девушка выдавила смущенную и виноватую улыбку, — я боялась брата. Он сделался странным. Его взгляд, его заторможенная речь, безразличие ко всему. Точно зомби. Он залезал в погреб и торчал там допоздна. Издавал разные звуки. Однажды я проснулась и увидела, что он стоит в углу, в густой тени, и таращится на меня. Это было последней каплей. Я не желала жить с ним рядом.

— Он мог подсесть на наркотики, — предположил Олег.

— Да, мог. И это объясняло бы некоторые вещи. Но далеко не все.

Варя замолчала, теребя край футболки. Олег обнял ее, но мгновение спустя отодвинулся, чтобы заглянуть в побледневшее лицо.

— Две тысячи пятый? — подсчитал он, — Выходит…

За стеной вооруженная стычка переросла в нечто большее, может быть, в апокалипсис с использованием ядерных бомб.

— Да, — угрюмо подтвердила Варя, — выходит, что тетю Маланью хоронят в Горобыну ночь. И завтра будет гроза.

                  

Гроза поджигала небо на западе. Молнии гвоздили окрестные поля. Залпы плотной канонады били по ушам.

И в свете вспышек слюдянисто поблескивали глаза птиц.

Они были повсюду: на крышах зданий, на заборах, на навесах сараев. Под их тяжестью накренялись ветви рябин, дребезжали водостоки. Серая масса погребла под собой трактор, будку туалета, и «тойота» обросла серыми перышками.

Сонмища домовых воробьев опустились на деревню. Шевелящееся море растеклось по двору до калитки и дальше. По нему шли волны, оно издавало звук, с каким перетряхивают ветхий плед (безразмерный плед!), но не было чириканья, обычных птичьих свар. Молчаливое воинство взирало на человека сверху, снизу, с боков.

Рябиновка шуршала крылами. Воробьи, как грибок, как плесень, облепили окна соседских домов, затенили отсветы горящих внутри огарков.

Каждый раз, когда молния пронзала темные небеса, воробьиные орды вздымались и опадали.

«Не думай об этом! — приказал себе Олег, — найди Варю и убирайся».

Он топнул кроссовкой. Ни малейшей реакции.

Коля, ухмыляясь, попятился к живым от птичьей возни кустам и растворился в пернатой ночи.

Показалось, что где-то кричат.

— Варенька!

Олег шагнул на коричнево-бурое, в ржавых и черных узорах, полотно. Воробьи не расступились, пришлось давить их. Под подошвой захрустели черепки и косточки. Птицы умирали смиренно.

Раз в шесть лет в сухую грозу воробьи покидают гнезда по велению нечистого духа...

Когда Варя уснула на гостиничных простынях, он порыскал по интернету и нашел лубочную картинку восемнадцатого века. Уродливый черт измеряет воробушков, другой рогатый ссыпает птах в пекло на корм дьяволу.

Теперь Олегу казалось, что он видел это во сне. Воробьи, выковыривающиеся из поминального пюре, из траурных одежд соседей, из волос, из глоток.

— Горько! Горько!

Олег оглянулся.

Коля полз на четвереньках по крыше и гримасничал. Узловатые пальцы загребали охапки пернатых тел, мяли их, совали в скалящийся рот. Коля терзал птиц зубами и давился, глаза без век вращались в глазницах.

Женский визг полоснул по ушам ошарашенного Олега, привел в чувство. Он бросился через воробьиный настил к калитке, на улицу, оккупированную шорохом и щелканьем клювов. Туда, где за хатами вздыбился колышущийся столб.

 

…Они познакомились в парке. Так банально. Она вроде бы кормила птиц. Крошила на асфальт булку. Из булочной пела Эдит Пиаф.     

Он подумал, что эта девушка очень красива, и сразу же озвучил мысль.

Варя смеялась натужным шуткам.

Воробьи слетались на ветки, окружали их и наблюдали.

 

Столб был вихрем из птиц. Он гулял по полю, выкорчевывая сорняки, и Олег подверг сомнению саму реальность. Крылатый смерч вырастал из земли и разрывал почву, как лист бумаги. Отдельные воробьи отпочковывались от стаи, темными точками усеивали небо.

Запыхавшийся Олег замер на краю пустыря.

Он вцепился в волосы и смотрел, не мигая, как по полю шествует Горобыный.

Ростом колосс достигал тридцати метров, но поступь его непомерно тонких, вывернутых коленями назад ног, была бесшумной. Воробьи встречали бога яростным хлопаньем, словно сотни флагов бились на ветру.

Тушу гиганта покрывали серые перья и струпья, он сутулился, удаляясь на запад, к зарницам, к молниям. Тощий и страшный, медленный, необратимый. В огромной птичьей лапе он сжимал извивающуюся фигурку, как ребенок — куклу.

Жених нес на руках свою невесту.

— Варя! — взвыл Олег.

Ответом был то ли вскрик, то ли всхлип. Или все это рождалось в его голове, где мозг вскипал и побулькивал.

Задние лапы великана выдергивали комья земли и пучки травы, сложенные за спиной узкие крылья нетерпеливо терлись друг о друга. Над лысой макушкой воробьи сформировали нимб, и когда Олег зарыдал, существо повернуло серую голову, ощетинившуюся бородой и увенчанную крючковатым клювом, черный глаз вперился в человека. Безумный, беспощадный, алчный.

Воробьи обвились вокруг хозяина, сплели из своих мечущихся тел кокон, который распался через мгновение.

Гигант исчез и забрал с собой невесту.

Ночь громыхнула напоследок. Внизу, в аду, где не протолкнуться от воробьев, забухтело удовлетворенно. Тьма истлевала, воробьи зарывались в пыль и таяли, или просто улетали. Люди выходили из домов, вооруженные воском, перешептывались. Им нужно было уничтожить улики и подумать, насколько городской опасен для их тихой и размеренной жизни.

А Олег ползал по полю среди исполинских перьев и скулил, и звал свою возлюбленную, звал, звал, звал.

Комментариев: 0 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)