DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

Мария Артемьева «Аттракцион "Сожаление"»

***

— Да и хрен с тобой, дура! — внятно сказал Кокоша. Дверь заскрипела. В узкой щели промелькнуло скорбное лицо жены. Поддерживая рукой притолоку, Кокоша перевел взгляд ниже и уперся в удивленные пуговичные глазенки сына. Димка улыбался, глядя из-под материнской руки на отца.

— Ха-а, сына-а-а! — умиленно залопотал Кокоша. — Соскучился по папке, а?

Дверь, наконец, захлопнулась.

— Дура! — повторил Кокоша. Выпрямился, пропуская соседку, Марью Николавну, с кряхтением бредущую на свой этаж с пустым помойным ведром в руках.

— И не стыдно тебе, Сережа? — проскрипела старуха. — Хоть бы ты сына пожалел!

— А! — Кокоша махнул рукой и, обойдя старуху, пошел по лестнице вниз.

— Пожалеешь потом, поздно будет, — вякнула вслед ему старуха. Кокоша даже не обернулся. Он не имел привычки о чем-то жалеть.

Жена домой не пустила? Ну и что?

Он и не имел намерения кому-то навязываться.

Во всяком случае до тех пор, пока карман наполняет кой-что от недельной получки...

Покачиваясь, он отправился проведать городской сад, где на днях по-цыгански раскинулся Луна-парк, явившийся в город караваном пестро раскрашенных грузовых фур и небольших трейлеров. Там, говорят, ярмарка и там весело.

По пути Кокоша навестил пивной ларек, и добавочная порция алкоголя скоро весьма остро отяготила его.

Кокоша проинспектировал сад в поисках укромного местечка. Он примеривался ко всякому тенистому уголку, вполголоса матеря влюбленные парочки — сад был нашпигован ими: они вспархивали из-под кустов будто куропатки в день открытия сезона.

В конце концов Серега Кокорин по прозвищу Кокоша скромно приткнулся в закутке, образованном тремя стволами сросшейся ветлы и описал все три, получив краткую стомиллионную дозу оргазма от жизни в целом.

Счастливо вздохнув, Кокоша застегнул штаны и разглядел позади замечательного дерева полянку.

На полянке стоял балаган.

 

В эту не ходовую часть сада почти не долетали музыка и шум из главной аллеи, где на сцене выдрючивался местный диджей, дребезжа фальцетом и подстегивая кураж запрещенными таблетками, и где сосредоточилась почти вся ярмарочная публика, кроме тех, разумеется, кто, не пожелав всухую отираться возле подмостков, предпочел киоски-закусочные и полотняные кафешки с бутербродами, разбросанные по всему парку там-сям.

На полянке гуляющих не было.

Ветер вздувал над входом в балаган желтое полотнище с яркими пузатыми буквами, отчего они нервно дергались и прыгали: «АТТРАКЦИОН "СОЖАЛЕНИЕ"». Если б не пиво, ударную порцию которого принял Кокоша, в жизнь бы не сыскать ему этого балаганчика на отшибе.

Мужичонка, обслуживающий аттракцион, сидел, развалившись, в продавленном пластиковом кресле у входа, и лузгал семечки. Голову его прикрывала замызганная летняя кепка-капитанка и он лениво щурился из-под ее козырька на ускользающие лучи закатного солнца. Нос у мужика был до того курнос, что напоминал скорее пятачок свиньи, чем нормальный человеческий орган обоняния.

Кокоша вылез на полянку из укрытия и огляделся.

— А дебильное название, — добродушно поделился он со свиноподобным мужичком своим наблюдением. Тень Кокошиной монументальной фигуры наползла на раскисшее от жары потное лицо билетера.

— Аттракцион «Сожаление», гхы... И в чем тут веселье?

Мужичонка задрал голову, щурясь, окинул Кокошу глазом.

— Хош зайти?

— С чего бы это?

— Нету таких, которые ни о чем не сожалеют, — отрезал мужичок. И, словно не обнаружив перед собой объекта, достойного внимания, закрыл глаза.

«Хорош работничек, блин! И ведь кто-то этому охламону деньги платит», — подумал Кокоша, и вслух возмутился:

— Я разве что-то сказал? Разве выразил желание?

— Да ладно тебе. Чего ты прям как этот? Ломаешься... Есть шанс все исправить, — протянул мужичонка, не открывая глаз. Кокоша фыркнул, издав громкий неприличный звук губами.

— Ну и великолепно, — пробормотал мужик. — А то вставать лень. Нерадивый служитель аттракциона расползся в кресле, томно раскидав во все стороны локти и колени. Больше всего он напоминал Кокоше медузу, выброшенную на берег морской волной.

— Нет уж, вставай! Лентяй хренов, — рассердился Серега. На него накатило чувство противоречия.

— Давай мне, что тут положено — билет, жетон или чего. Хочу глянуть, что за фигню вы тут наваляли. Раз уж пришел.

— Да ладно тебе.

Но Кокоша не уходил. Его тень нависала над ленивым балаганщиком подобно грозовой туче.

— Сколько за билет? — не унимался он.

— За билет чирик.

— На, чирикало.

Посмеиваясь, Кокоша побренчал мелочью в кармане и наскреб десятку.

Мужик испустил тяжкий вздох продырявленного надувного матраса, отжался руками от насиженного места и, согнувшись в три погибели, в жутко неудобной позе кончиками пальцев дотянулся до билетной книжки, привязанной к столику перед ним лохматой упаковочной бечевкой. Кокоша с интересом наблюдал за его упражнениями. «Всегда думал, что йоги — это они от лени», подумал Кокоша.

— Вот тебе. На!

Билет перешел в руки настырного посетителя.

— Ну и чего дальше?

— Иди туда. Внутрь. — Пояснения курносый служитель сопровождал подгоняющими жестами. — За ширмой встань на деревянный помостик. Как свет загорится — скажи, о чем сожалеешь. Все просто. Сориентируешься по ходу дела.

— Работничек, — прошипел Кокоша, минуя кресло мужичка в капитанке.

— Иди-иди, — отозвался тот. — Только... Того, этого. Билет не выбрасывай. Сохрани.

— Зачем? — поинтересовался Кокоша, уже переступив за порог. Его глазам предстал длинный, слабо освещенный туннель — лабиринт из разноцветных виниловых полотен. Полотна едва ощутимо колыхались, и от этого у Кокоши неприятно заворочалось что-то в кишках.

Он вдруг обнаружил, что звуки не проходят сквозь тяжелые виниловые занавеси, образующие стены павильона. С улицы доносилось невнятное хрюканье, но Кокоша ничего в нем не разобрал. По привычке небрежно отмахнулся:

— А, хрен с тобой!

Запихнул мятый билетик в карман брюк. Мало ли чего? А вдруг и впрямь стребуют? «Да кто?» — усмехнулся Кокоша и с любопытством двинулся вперед.

Темнота туннеля дышала на него прохладной сыростью. Запах в балагане стоял странный — пахло не нагретым на солнце пластиком или резиной, а почему-то мокрым железом.

Кокоша шагнул вперед и почти сразу в лицо ему полыхнул свет — яркий, белый, обжигающий.

— Епта! — вспылил Кокоша, закрываясь рукой. Густой гулкий голосина спросил его:

— О чем сожалеешь, человек?

Не разглядев собеседника за стеной света, Кокошу неожиданно взбесился:

— Ты, епта, фонарь свой убери, козлина! А то пожалеешь вообще, что на свет родился!

— Хорошо. Включайте, — ответил холодный голос. Прожектор погас.

Взамен него вспыхнул белый луч под куполом балагана и Серега Кокорин чуть не протрезвел при виде странной картины, представшей его глазам: он стоял на огромном деревянном помосте внутри необъятного темного цирка. За кругом, рядом с рядами зрителей, стоял гигантский качок-великан в красном колпаке.

— Епта! — восхитился Кокоша. И оробел. Увидеть такое он, конечно, никак не ожидал.

Великан подпирал макушкой самую верхнюю балку балагана. Мясистое потное лицо наполовину укрывал красный колпак-маска с разрезами для глаз. Рот растягивала добродушная ухмылка. Мощное мускулистое тело прикрывал фартук размером со скатерть для свадебного стола — кожаный, весь в разводах и пятнах от запекшейся крови.

— Ну! — весело крикнул гигант и толстой рукой размером с ногу быка ухватился за край деревянного помоста, на котором стоял Кокоша. Угольно-черные глаза блеснули сквозь разрезы маски и остро впиявились в глаза Кокоши.

— Поехали? Иго-го-го!

Гигант толкнул — и деревянный круг поехал.

Кокоша шмякнулся, приложившись копчиком о какой-то выступающий сучок на грубо обработанном дереве помоста. Упав, взвыл от боли. В голову прыгнула вдруг какая-то картинка из детства: молодая Кокошина мама в легком пестром платьице хохочет, глядя как маленький Сергунька крутится на детской карусели в парке. Несутся по кругу лошадки, лебеди, машинки, бубенцы, дети в костюмчиках — все мигает, пляшет, визжит, переливается яркими разноцветными пятнами... И красный мамин рот кругло и тягуче выплевывает прямо в лицо Кокоше: «Ха-а-а. Ха-а-а. Ха-а-а...»

 

Очнулся он от холода. Все тело занемело. Чувства возвращались степенно и поочередно, совершенно этим Кокошу не радуя.

Кожу саднило от заноз, в ногах что-то ныло и дергало, словно туда вмонтировали по больному зубу, руки тряслись.

Все вокруг казалось размазанным и не в фокусе. Серега таращил глаза, но видел перед собой только пятна мрака и прыгающих внутри них светлячков. От этого зрелища его потянуло блевать, но Кокоша сдержался. Опустив глаза, он увидел свои босые ноги и поразился: вся его одежда куда-то необъяснимо исчезла.

Сидел он все там же — на деревянном помосте в круге белого света посреди темного зала. Только теперь совершенно голый. И вдобавок — мокрый. С волос капало — как будто только его что окатили из ведра.

И было холодно. Так холодно, что зуб на зуб не попадал. А, кстати и одного зуба не хватало. Заднего коренного. С золотой пломбой.

Дернув щекой, Кокоша почувствовал, что правое веко подозрительно набухло. Поднял руку, пощупал: точно, гуля. Здоровенная. И, между прочим, рука-то в крови. Епта! Кто ж его отметелил?

— Встань, смертный, — услыхал Кокоша громовой голос над своим темечком. Гулко отозвалось эхо.

Кокоша вздрогнул и обернулся. Он вспомнил про гиганта, и все внутри него сжалось, скомкалось, смялось в ожидании...

Но он ошибся. В круге света стоял, по крайней мере, человек нормального роста. Длинный лысый тип в черном балахоне. Ничего, не страшно. Правда, лицо у него было такое, что у Кокоши напрочь пропало всякое желание материться. А поначалу хотелось.

— Где я? — застенчиво прикрыв фингал рукой, прошептал Кокоша.

— В аттракционе «Сожаление». Я — Верховный Инквизитор первого уровня.

Для человека с его внешностью Инквизитор отвечал как-то даже покладисто. Правда, голос у него дребезжал, словно плохо настроенный рояль.

— Будь ты из другой эпохи, посетитель номер пять миллиардов пятьсот шестьдесят четыре миллиона сто двадцать две тысячи четыреста сорок восемь — после спросим... я бы сказал, что ты находишься в аду. Однако тебя и твоих современников можно уже не морочить сложным антуражем. Поэтому скажу просто: ты — внутри Альтернативной Галактики. Когда у вас что-то происходит — у нас, соответственно, тоже многое меняется...

Кокоша поежился. Дрожь, колотившая его, шла теперь, скорее, изнутри: он вдруг осознал, что за ним наблюдают. Из глубокой непроницаемой тьмы за пределами светового круга к деревянному помосту летели шуршание, шмыганье носов, звуки шаркающих ног... Но больше всего было вздохов — сопящих, всхлипывающих, сожалеющих, глубоких, тяжелых и шумных. Они то и дело шевелили воздух вокруг, двигали его, дышали. Кокоша чувствовал себя неуютно — как будто находился внутри гигантского ведра с живыми крабами и раками. Шууур. Фууу. Шууу... О-ооо.

Люди. Где-то там, в темноте. Вокруг. Смотрят. Аттракцион, епта...

Кокоша заерзал, попытался прикрыть срам ладошкой, сделаться вообще мельче и неприметнее. Бесполезно. Чужие взгляды скакали по нему, как блохи, выпасая на его шкуре целые стада холодных мурашек. Хотелось вскочить, почесаться, заорать...

Но Кокоша не смел даже шевельнуться — Инквизитор одним суровым взглядом пригвоздил его к месту, лишил воли.

— Сейчас, с помощью этих превосходных инструментов, мы попытаемся помочь тебе в плане сожалений, — объявил бодрый голос из темноты.

Кокоша мигнул: Инквизитор исчез.

Вместо него неизвестно откуда возник вдруг доктор в белоснежном, хрустящем от крахмала, медицинском халате. На лице странного медика имелся только один глаз — во лбу, как у циклопа, и он смотрел на Кокошу сквозь круглую линзу, укрепленную на обруче, охватывающем голову.

Глаз, огромный, налитый кровью, беспрестанно бегал и вращался. Кокоша, ошеломленный, пытался заглянуть в него, но никак не ухватывал нужный момент.

— Для начала мы избавим вас от комплексов. Я псих-терапевт, можете довериться. Чтобы вы свободно говорили о себе, высказывались без оглядки... Пожалуйста. Прошу, прошу! — размахивая руками и беспрестанно тарахтя, доктор-монстр заботливо подвел не сопротивляющегося Кокошу к кушетке, выехавшей навстречу из темноты. — Ложитесь, вот сюда, вот тут вам будет удобно...

Пока Кокоша чесался, пытаясь что-то сообразить, циклоп в халате ловко срезал пациента подсечкой по ногам, уронив его аккурат на лежанку. Немедленно выяснилось, что мебель Кокоше коротка. Как раз это доктору и понравилось.

— Отлично! — воскликнул он. — Вот и превосходно! Теперь все легко выяснится. Ведь мы немедленно, уверяю вас, незамедлительно, прямо теперь и совершенно бесплатно уберем вам лишнее. Решайте сами, что вам больше мешает — голова или ноги? Или, может быть, руки? Язык? Покажите язык. Дышите-не дышите... Думайте пока, думайте. Я вас не тороплю. Как говорится: семь раз отмерь. И только потом — резать!

Циклоп крутил Кокошу, хватая его за руки, за ноги, щипал за бока, тыкал пальцем в живот, располагал на кушетке то вдоль, то поперек, оттягивая и смакуя момент...

Сверху на них спустилось из мрака сверкающее металлическим глянцем колено с подвешенной на системе блоков циркулярной пилой — и замаячило поблизости. Пила хищно взревывала. Доктор-циклоп хватал металлическое колено одной рукой и легко повертывал в разные стороны, примериваясь, откуда слаще будет вгрызться пилой в Кокошино мясо. Механизм клацал и рычал, рассвистывая и обжигая воздух вблизи изумленного Кокоши.

Кокоша пищал. Словно в кошмаре, он видел над собой жало громадного железного скорпиона. Ежесекундно ожидая удара, уворачивался как мог, но поскольку мозг его все же не смирился до конца, не принял происходящее целиком за чистую монету — Кокоше пагубно не доставало согласованности в мыслях и действиях.

Он не успевал.

Злое железо дважды чиркнуло его по коже, пустив из Кокоши кровавые струйки. Кокоша задыхался и спасал жизнь.

Доктор-циклоп меж тем раздобыл где-то плетку, и, постанывая от удовольствия, стегал ею Кокошу по рукам и ногам, уверенно и хитро направляя жертву туда или сюда по желанию.

В конце концов краешек Кокошинова уха угодил под пилу и звучно хлюпнув, оторвался. Кровь ляпнулась Кокоше под ноги.

Кокоша взвыл и схватился рукой за пораненное ухо — оно горело, как будто в голову плеснули подожженным бензином.

Доктор-циклоп тоже закричал, но его голос сочился радостью:

— Отлично! Превосходно! Начисто убираем лишнее. Зачем вам уши? Вы ж никого не слушаете! Мама с папой запрещали пить-курить? Отвечай, гнида! Ну?!

— Да вроде да, — замирая, ответил Кокоша.

— Вроде?! Я так и думал. Ничего вы не слушали, голубчик! Не слушал. Не слушался... А глотка-то у тебя луженая. Проспиртованная. Напрасно, голубчик! Хочешь об этом поговорить? — Доктор говорил и подтягивал пилу поближе к Кокошиному горлу. — Давай-ка с этим разберемся.

— Да, с этим пора разобраться, пора, — вздохнул в темноте чей-то очень знакомый голос.

Кокоша, извернувшись ужом, повел глазами, стараясь увидать говорившего. Луч софита услужливо выхватил из темноты два бледных старческих лица.

Все было как в кино. На Кокошу смотрели самые родные глаза.

— Мама! Отец?!

От неожиданности из глаз Сереги Кокорина брызнули слезы. В ответ из темноты понеслись гулкие аплодисменты.

— Сожалеет! Сожалеет! Браво! — закричали невидимые зрители в зале.

— Пора, пора разобраться, — сказал отец. Мать одобрительно подмигнула сыну. Оба старика выглядели как-то странно. Вроде бы такие же, как всегда. Только очень спокойные. Умиротворенные. Можно даже сказать — счастливые.

Что это с ними? Ах, да! Ведь они оба умерли. Кокоша дернулся и всхлипнул.

— Вы сожалеете? — тут же подскочил к плачущему Кокоше психопат-доктор. — О чем сожалеете? Говорите, не скрывайте. Стесняться ничего не надо. Вы не в том положении. Облегчите душу!

Кокоша ничего не хотел говорить, но побоялся, что гнусный доктор снова накажет его за непослушание. Отрежет опять что-нибудь. И Серега залепетал, прихлюпывая кровью сквозь окровавленную губу:

— Когда маманя умерла, я в запое был. Так и не попрощался... А потом отец. Откуда я мог знать? Я ж пил. А он взял и... от инфаркта помер. Никто скорую старику не вызвал, — булькал кровью Кокоша, силясь проглотить ком, застрявший в горле. — Простите меня! Маманя, отец... Прости... те!

Голос Кокоши сорвался, захлебнулся.

— Браво! Бис! — в темноте зала хлопала и неистовствовала публика.

— Сожалеешь? — допытывался циклоп, тыкая острым хлыстом беззащитные бока пациента.

— Сожалею, сожалею! — каялся несчастный Кокоша. Его душили слезы.

— Вот, видите. Вы избавляетесь от комплексов. Говорите еще. Еще сожалеешь о чем?

— Да!

— Нет! Ни черта он не сожалеет!

Кокоша удивленно моргнул: синеватые умершие родители скрылись в темноте, а в круг света выплыла откуда-то жена его, Надежда. Она стояла, руки в боки, с таким веселым и решительным лицом, какого он, Кокоша, раньше у нее ни разу не видал.

— Надька?! Ты-то откуда здесь? Ты ж, вроде, живая? — поразился Кокоша, смаргивая слезы, застилающие ему глаза.

— Да, живая! Как ты ни старался, гад, меня уморить... Отрежьте-ка ему еще что-нибудь. У него много лишнего, — попросила доктора-циклопа жена. — Он супружеский долг не выполняет. Отрезайте!

— Да ты что, баба, с ума, что ли, съехала? Надя! Я тебя не узнаю! — всполошился Кокоша. Как ни было ему страшно в это мгновение, но гнев пересилил испуг. Он попытался пристыдить жену. — Да где ж такие бабы водятся, чтоб своих мужиков под нож подводить?!

— Где-где, — передразнила Надька. — Знамо где. В Альтернативной Галактике!

Кокоша смотрел и ничего не понимал: Надька эта, внешностью точь-в-точь известная ему до последней родинки на теле жена, совсем не походила на его тихую, давно отчаявшуюся и вечно тоскующую Надьку.

Эта Надька, наглая разбитная баба в самом соку, отнюдь не тосковала. Она была очень бодрой.

Показав Кокоше язык, жена шустро повернулась задом и задрала юбку.

— Вот тебе. Видал?! — задорно выкрикнула Надька.

Кокоша сглотнул слюну. Как ни далек он был в данный момент от эротических мечтаний, однако, попа жены ему неожиданно понравилась. Белая, округлая как булочка...

— Сожалеешь? — немедленно среагировал циклоп. Наверное, сукин сын читал мысли. Просто схватывал их на лету, как лягушка мошек.

— Сожалею! — честно признался Кокоша. Вокруг, в темноте, взревели от восторга зрители.

— А, может быть, все-таки... того? — и безжалостный доктор-экзекутор пощелкал перед лицом Кокоши огромными металлическими щипцами для холощения жеребцов. — Чтоб уж совсем хорошенько посожалеть, а?

На щипцах ржавыми пятнами запеклась чья-то кровь. У Кокоши при виде этого орудия зашумело в голове. Черные мухи замелькали перед глазами.

— Режь! — взвизгнула Надька. — Давай, чего зря стращаешь? Ну?!

Экзекутор усмехнулся. Свистнул воздух. Что-то укусило Кокоше спину.

— Это тебе для науки будет.

Перед глазами Кокоши повисла пелена. Будто его стремительно завернули в папиросную бумагу — перед тем, как прибрать куда-нибудь... в коробочку.

«Во гроб?» — порхнула испуганная мысль, и Кокоша сомлел. Сдался. Повалился в бездну, закрыв глаза.

Но это ничуть не помогло. За закрытыми глазами оказалась все та же темнота, населенная невидимыми зрителями, и свет софитов, освещающий круглый деревянный помост-сцену.

Правда, пила уже не болталась над головой Кокоши, и рядом стоял не циклоп в халате врача, и не Инквизитор в фартуке, а банальный черт, с рогами и копытами. Вид у него был почему-то очень знакомый, хотя Кокоша отродясь чертей не встречал.

— Эй, эй! У нас тут, в Альтернативной Галактике, не отвертишься, — хихикнул черт, и, мерзко хрюкнув, подтер хвостом сопливый пятачок. — Не спать!!! — заорал он и стегнул Кокошу хвостом — конечность у черта оказалась шершавой и жгучей, вроде пучка крапивы.

Кокоша взвизгнул.

— Сожалеешь, мерзавец? — с интересом уточнил черт, изогнувшись в три погибели, чтобы наклониться к самому уху своей жертвы. — Нет таких, чтоб не сожалели ни о чем.

Кокоша расплакался.

— Да! Да. Сколько раз уж говорено! Сожалею. Сил нет, как сожалею...

Кокошины слезы привели в дикий восторг и черта, и невидимых зрителей. Впрочем, не совсем уж невидимых: как только прозвучало признание избитого, запуганного Кокоши, и загремели аплодисменты — круг света, освещающий сцену, расширился, растянулся, охватив сразу с десяток рядов публики, сидящей полукругом, как в цирке, вокруг помоста.

— Браво! Браво!!! Бис!

Кокоша, съежившись и моргая, поднял голову и посмотрел на хлопающих в ладоши людей. Как ни странно, но он многих узнал: в первом ряду сидели его знакомые — коллеги по работе, соседка Марья Николавна, Клавка из ближайших «Вин-вод», дядя Миша из стеклотары. Совсем близко с помостом расплылась от удовольствия физиономия жены Надьки, и бледно светились счастьем покойники-родители.

Кокоша плакал — зрители радовались.

— Давай-давай! Вжарь ему! Вломи хорошенько этому забулдыге! — кричал, сложив ладони рупором, Вадик Меднов — лучший, между прочим, друг Кокоши. Серега ушам своим не поверил. И глазам — тоже. Потому что Вадик присутствовал тут в костюме и при галстуке. Трезвый!

— Дурак, — сказал черт, ковыряя в пятачке корявым пальцем. — Это ж не твои, это альтернативные. Из Альтернативной Галактики.

В голове у Кокоши шумело и стучало, и никак не укладывалась чудная мысль о каких-то еще близких, но почему-то альтернативных... Странные они тут — это да.

Никогда в жизни Кокоша не видал ни отца с матерью, ни жену такими радостными. А уж чтоб Вадик Меднов трезвым был?!

Да нет, это ужас что такое. Все здесь и чуждое, и омерзительное человеку... Зачем, ну зачем он приперся сюда?! На кой черт?!

Кокоша опасливо покосился на рогатого нечестивца — кого-то ему эта морда весьма живо напоминала, но кого? Перед глазами плыли улыбки аплодирующих зрителей. Уголки кокошиного рта, жалко кривясь, съехали вниз.

Кокоша страдал. Страдал всерьез. И не от похмелья. Не от отсутствия денег, собутыльников, выпивки.

Впервые в жизни он страдал потому, что...

Черт, читающий мысли, удивленно глянул на Кокошу и вдруг, сделав упреждающий знак зрителям, звонко чихнул. Серое рыло обвесилось соплями. Рогатый непринужденно смахнул сопли хвостом оземь и вытер запачканную конечность о помост.

Кокоша плакал, сотрясаясь от рыданий и не понимая, откуда берутся еще слезы. Ведь он так много выплакал уже, что вся влага в нем кончилась и оттого кожа на лице, на шеках усохла, залудела от соли, натянулась как на барабане. Он так устал от сожалений, что прямо на глазах тощал, превращаясь в мумию.

— Ну, вот, — нахмурясь, сказал черт Кокоше, — теперь, я вижу, ты всерьез сожалеешь. Что ж, повеселил ты нас всех, порадовал от души. Так и быть — отпустим тебя. На первый раз! Хотя-а... Мне кажется, ты еще не обо всем пожалел. Не полностью. А? Ну-ка, что ты об этом что думаешь, сынок? Скажи-ка нам!

Черт повернулся левым боком к Кокоше и оказалось, что там, за ним, спрятавшись под мохнатой лапой, стоит Димка, сынуля, любимец Кокошин — такой, как всегда, тихий, пухленький, серьезный. Сердце Кокошино дрогнуло.

— Так что, отпустим его, как считаешь, сынок? Не будем больше твоего папку мучить? — глумливо заискивая, справился черт у Димки, одновременно взгревая ударом кнута голую Кокошину спину.

— Сынуля! — завыл Кокоша, заливаясь слезами от боли. — Сынулечка...

Спазм скрутил его, желудок чуть не вывернулся наизнанку, но хуже всего было голове — там, за черепной коробкой, разливался всепоглощающий кладбищенский холод от одной пугающей мысли.

— Сынуля-а-а-а-а! — зарыдал Кокоша, заревел раненым быком, чувствуя, как ледяная хватка стискивает сердце: Димка, Димка. По его, Кокошиной окаянности, сынуля Димка родился немым. Он никому ничего сказать не мог. Никогда. Эх, горе-то!

— Да, — сказал Димка, глядя без улыбки в глаза черту. — Отпусти. Я не хочу, чтоб он о чем-нибудь еще жалел. Он уже сильно наказан.

— Вот какой добрый мальчик! — умилился черт.

Кокоша, смаргивая слезы, с благодарностью и умилением пялил глаза на сына. «Молодец. Не подвел сынок Димка! Заговорил все-таки. Хоть тут, хоть в Альтернативной Галактике. Искупил я, получается, свой грех. Теперь уж все путем будет.»

— Отличный вариант, отличный! — закричал черт. — Одобряю. Ну, что ж, грешная душа... Кончились, значит, твои сожаления. Давай-ка сюда билетик!

Смятый клочок появился в лапах у рогатого. Он расправил его у себя на коленке, вынул из-за уха гусиное перо и, ткнув Кокошину ягодицу ногтем — Кокоша дернулся, но закричать не успел — проткнул кожу и наполнил стержень пера кровью.

— Вот давай, тут подписывай. Теперь это твой билет на тот свет! Теперь, гляди, живи так, чтоб ни о чем уже не сожалеть. Как сынуля сказал, чтоб так и было. Уразумел? И пить не смей. А то сам знаешь, как это бывает — сегодня выпил, назавтра плачешься от похмелья... Это дело такое...

Кокоша расписался в бумажке кровью из собственной ягодицы. Черт, добродушно воркуя, выдал ему обратно его одежку.

Кокоша встал, оделся, нерешительно потоптался на месте, ожидая команды. Он уже как-то привык слушаться черта. Рогатый глядел на Кокошу, одобрительно щуря глаза.

— Хорошо, хорош...

Деревянный помост неожиданно качнулся. Воздух загудел от тяжелого дыхания — как будто кто-то потревожил гигантский улей: стоны, всхлипы понеслись со всех сторон...

— Не обращай внимания, — сказал черт. — Чертова публичка! Расставаться, понимаешь ли, не хотят. Привыкли, видишь ли, к тебе. Ну, давай-ка! Ни пуха, ни пера тебе. А это на вот, на память. Подарочек! — сказал черт, вкладывая в руку Кокоше склизкий розовый комок — краешек его оторванного уха.

— К черту, — пробормотал растерянный Кокоша, сжимая кулак. Черт взял его за плечи, встряхнул, дружески глядя в глаза, развернул спиной к себе и, хорошенько размахнувшись копытом, наподдал Кокоше пониже спины со словами:

— Проваливай давай!

Все завертелось перед глазами измочаленного Кокоши — балаган, черт, зрители, родители и жена, Вадик Меднов в галстуке, какие-то синюшные рыла с хоботами и слезящимися гнойными глазами...

«Неужели так и отпустим?» — шептали из темноты. — «Да ведь он уже ни о чем не жалеет. Это скучно!» — капризничал кто-то.

«Ниче-ниче, не обеднеет Альтернативная Галактика. Выпускай!»

Кокоша уже и не пытался осмысливать происходящее. Он просто лупил глаза в пространство вокруг...

Последнее, что запомнилось Кокоше, был ухмыляющийся гигант в кожаном фартуке — он проверил наличие у Сереги выходного билета, подписанного кровью.

— Главное, гражданин Кокорин, билет не теряй. Это твой знак очищения. Смотри мне... — наклонив крутую бычью шею, великан широко взмахнул рукою, указывая на разложенный неподалеку пыточный арсенал. — Вот!

Клятвенно заверив великана, что пить он теперь даже в рот не возьмет, и жалеть ему больше уже абсолютно не о чем, Кокоша вывалился из балагана на холодную от ночной росы траву.

— Все, епта, завязываю, — прошептал Кокоша и от великого потрясения мозг его отключился.

 

***

Скорую в парк вызвала молодая пара: парень с девушкой попытались уединиться в безлюдной аллее, среди кустов сирени, но споткнулись о торчащие из-за кустов ноги. Девушка едва не упала в обморок, решив, что это чей-то труп. Еще сильнее она испугалась, когда «труп» ожил и что-то невнятно забормотал.

— Прям ночь живых мертвецов, — одобрительно сказал парень, обнимая перепуганную подругу одной рукой, а другой набирая в мобильнике номер службы спасения.

Диспетчер службы спасения вызвала бригады с ближайшей подстанции. Опытный фельдшер и старый шофер, прибыв на место, попытались привести в чувство лежащего на земле человека.

Повозившись какое-то время, обнаружили, что «труп» к лечению не склонен: на медицинскую помощь отзывается плохо, от реанимирующих действий отмахивается и вообще ведет себя буйно, не приходя в сознание.

— Кайф ловит, стерва, — сказал фельдшер, закуривая над телом. — Аттракцион.

— Делать-то что будем? Вонючий, падла. Да еще как назло бугаина, тащить его... неизвестно куда, — откликнулся шофер. — Вытрезвиловку-то закрыли.

— Черт с ним! Пускай лежит. — решил фельдшер, оглядываясь по сторонам. — Вон, закинем его поглубже, чтоб люди не спотыкались. Проспится — домой пойдет. Что с ним станется-то, с алкашом! С этими никогда ничего не бывает.

— Правильно, — сказал шофер. И пнув напоследок лежащего в собственной блевотине Кокошу, добавил:

— Смотри, ублюдок, допрыгаешься еще. Пожалеешь!

 

***

Воскрес Кокоша обратно к жизни все в том же городском парке, у трехстволой ветлы.

Он лежал на сырой траве посреди опустелой полянки. Справа сквозь гущу листьев в кроне пробивался желтый свет фонаря. Сад заполняла ночная прохлада и весьма обыденные звуки субботних гуляний: где-то вдалеке бренчала разудалая музычка, слышались довольные взвизги веселящихся граждан. И никаких аттракционов с сожалениями.

Вот только голова у Кокоши сильно гудела. Он приподнялся на нетвердых ногах, постоял на четвереньках, шатаясь и придерживаясь за дерево.

— Епта, — проворчал, — Что-то мне как-то мутно. Некстати заснул. Примерещилось чертовня.

Пересохшие губы едва слушались Кокошу.

— Надо бы это дело сбрызнуть...

Едва он это проговорил — ярко вспыхнули перед его глазами картины: черт с хвостом, доктор-циклоп, инквизитор и великан-палач с арсеналом пыточного инструмента. И сынок Димка, сынуля. Добрый мальчишка, любит папку. Виноват папка перед ним, что ни говори... Кокоша поежился от воспоминаний. Нет, в чертей он никогда не верил. Но все-таки...

А вообще-то — какие могут быть клятвы? Ведь если на то пошло, дело-то было в Аль-тер-на-тив-ной Галактике. А что она тут? Отсюда, из парка, из обычной действительности, на ихнюю галактику... да трижды начхать!

— Вот епта вам, выкусите, — неуверенно шептал Кокоша, силясь подняться на ноги в темноте.

Другое дело — сынок, возражал самому себе Кокоша Строптивый. Его б немоту, может, и впрямь вылечить. Так ведь он-то, папенька хренов, епта, все деньги пропивает. Ничего не остается семье, Надьке.

— Нет, правда. Пора завязывать. Вот прям сейчас. С завтрашнего дня...

Встав, наконец, и уверившись в том, что обе конечности держат надежно, Кокоша воспрял духом и сделал шажок в сторону от могучей ветлы, за которую придерживался рукой.

— Где-то тут поблизости кафешка хорошая была... Пирожка Димке куплю. Да, пирожка. Для пацаненка моего. Кто ж, как не папка...

Кокоша оторвался от ветлы, засунул руки поглубже в карманы и, покачиваясь, направился по тропинке влево.

Добредя до ближайшего киоска, заказал продавщице крепкого пива — чисто на опохмел.

Вытаскивая из кармана деньги, чтобы расплатиться, не заметил, как выронил на дорожку мятый бумажный клочок.

Бумажку радостно подхватил ветер, заплясал, завертел, заставив мелькать и подрыгивать тяжелые, налитые кровью слова:

«Непризнание законов Альтернативной Галактики не освобождает от сожалений». Это был он — Кокошин отпускной билет из холодной Вечности.

В тот же миг горячая молния стрельнула через голову Кокоши, спицей изнутри выткнула ему глаза; губы, повстречавшись с шершавым асфальтом, уткнулись в коленки, и под конец тело сковало льдом.

— С возвращеньицем! — радостно завопил черт, занося над разбитым, раздавленным Серегой визжащую пилу.

Громадный подиум пришел в движение, шатаясь от вздохов и рыданий — под ним копошились тысячи, миллионы окровавленных тел — обрубки без рук, без ног, без глаз, с вырванными ноздрями, отрезанными ушами, почернелыми сожженными глотками. Они не могли ни плакать, ни молиться, ни стонать. Они могли только СОЖАЛЕТЬ.

Поверх великаньих голов инквизитора и палача, с улыбкой глядящих на представление, полыхал прожекторами звезд купол Альтернативной Галактики.

 

2012

Комментариев: 0 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)