ГОЛЕМ

Сентябрь: тёплый, солнечный, сухой. Но перед рассветом трава густо серебрится инеем первых утренников. И в доме появляются мыши. Махонькие безобидные полёвки с лёгким стуком бегают за обоями, где для них довольно места, ведь обои наклеены на бревенчатую стену. Вреда от полёвок ни малейшего, но спать они не дают. Когда крошечные лапки топочут за обоями в десяти сантиметрах от твоей головы, всё время чудится, что мышь сейчас прыгнет на лицо и вцепится. Хотя, чего ради ей прыгать и чем вцепляться?

Тем не менее, я покупаю мышебойку и объявляю войну шумливым соседям. Список жертв растёт, но писк за обоями только усиливается. Впору думать, что «список» и «писк» -- однокоренные слова.

Но однажды смолк писк, шебуршание, топоток. Пала тишина, недобрая, угрожающая. Вместе с тишиной в дом пришёл ужас. Проснувшись от этого вселенского молчания, я лежал в постели, не смея шевельнуться. Я знал, что мои соседи – мышки здесь, но, ни единая не пробежит, не пискнет, не ворохнётся. Ужас сковал всех и в молчании бродил по дому. Таинственное сверхзнание подсказало: Крыса пришла.

Хозяйка, повелительница ночи, ничего общего не имеющая с хвостатыми грызунами, которых случалось бить во время работы в магазине или на северной шабашке. Те были крысы, а эта – Крыса. Те грызли, шумели и гадили, эта пришла как хозяйка по своим неведомым делам, и мир замер в тоскливом ожидании.

Потом резким чужеродным звуком стукнула мышебойка, а следом раздались частые злые удары, словно кто-то бил по полу плетью, резко, без замаха, так что между хлопками не успевало пройти и секунды. Звуки эти привели меня в чувство, я вскочил с постели, зажёг свет и, прихватив полено, кинулся в кухонный угол, где стояла мышебойка.

Там на полу, неподалёку от опрокинутого механизма, сидела Крыса. Она тёрла лапами морду и резко, справа налево била по полу хвостом. Именно эти удары я принял за щелчки плетью.

Более огромной крысы я не мог представить. В царстве грызунов её просто не с кем было сравнивать. Шерсть с густой проседью; хлещущий хвост напоминал уже не червяка, как у иных крыс, а змею. На меня крыса не обращала ни малейшего внимания: она тёрла лапами голову и хлестала по полу хвостом.

Я резко шагнул вперёд и ударил поленом.

Крыса упала.

Лишь через минуту я сообразил, что же произошло. Маленький, рассчитанный на мышь, капканчик не мог зажать большущего зверя, но стальная скоба ударила крысу по голове и оглушила её, а, возможно, и пробила череп. Неудивительно, что крыса тёрла лапами голову. Удивительно другое: как седой, умудрённый жизнью зверь мог попасть в столь простую ловушку? Зачем это ей понадобилось?

Я вынес убитую на улицу, на ступени крыльца, куда выносил пойманных мышей. Утром, когда рассветало, прилетали сороки и уносили нашу общую добычу.

В то утро я был разбужен диким сорочьим ором. Осторожно выглянул в окно. Крыса лежала там, где я оставил её, а вокруг, не смея приблизиться вплотную, суетились пять сорок. То одна, то другая подскакивала поближе, но немедленно отдёргивалась, словно мёртвая крыса огрызалась на любого, кто подойдёт слишком близко.

Любоваться зрелищем можно было долго, но, в конце концов, наскучило и оно. Я занялся обычными утренними делами, но вдруг замер. Смолкло сорочье стрекотанье, и среди дня обрушилась та самая ночная тишина, сказавшая яснее громких слов: «Крыса пришла». И вновь тишина была нарушена мерными, неживыми звуками. Только теперь то были не удары хвоста, а непонятное шорканье, словно метлой мели по застывшей вселенной.

Я метнулся к окну. Крысы не было, сгинули и сороки, а в сторону недальнего леса неторопливо улетал величественный чёрный ворон. Не пронырливая серая ворона, каких полно всюду, а ворон – одна из самых больших птиц наших краёв. Широкие крылья при каждом взмахе производили тот шум, что так напугал меня.

Огромная птица с лёгкостью могла унести мёртвую крысу, но я видел, что, ни в клюве, ни в лапах ворона нет ничего. Крыса исчезла бесследно.

Лишь когда чёрная точка истаяла над лесом, я понял, что произошло. Крыса никуда не девалась. Закончив земные дела в прежнем обличье, она улетела к новой жизни. Крыса ушла, но она вернётся.

* * *

Осенью вместо привычных полёвок пришли крысы. Обычные серые разбойницы, наглые и грызливые. Они портили овощи, сложенные в сенях, громко грызли половицы, расширяя мышиные ходы, и повсюду оставляли катышки помёта.

Единственным способом борьбы оставалась мышебойка, когда-то изничтожившая реинкарнацию старой крысы. В использовании этого орудия убийства имелись свои хитрости. Ловкие мышки съедали приманку так аккуратно, что мышебойка не срабатывала и оставалась стоять пустая, хотя и настороженная. Эту проблему я решил радикально. Стальной крючок с приманкой не зацеплялся ни за что, кроме самой приманки. Проволочина, прижимающая ударную скобу, тоже втыкается в приманку, минуя крючок. Теперь, если приманка будет съедена, капканчик сработает наверняка. Разумеется, ни бесплатный сыр, ни колбаска, давления пружины сдержать не могут. В качестве приманки берётся сухая корочка хлеба, которую слегка сдобрили нерафинированным подсолнечным маслом. Лакомство это для всякого грызуна желанней любого сыра.

Но вот беда, любовно снаряженный механизм не приносил удачи. Два, а то и три раза за ночь раздавался звонкий щелчок, означавший, что мышебойка сработала впустую, а проклятая крыса уходила, унося промасленный кусочек хлеба.

Тем не менее, всякое упорство бывает вознаграждено. Однажды вслед за холостым щелчком раздался громкий писк, а затем непонятное бряканье. Я заполошно вскочил, врубил свет и увидал дивное зрелище. По кухне металась крыса, а на хвосте её болталась, брякая, мышебойка.

Покуда я хватал полено, крыса ворвалась в комнату и, оборвав кончик хвоста, ушла под кровать.

Строго говоря, никакой кровати у меня в деревне нет. Есть пружинный матрац, лежащий на двух досочках. Досочки нужны, чтобы между матрацем и полом оставалась щель, иначе матрац будет сыреть, а то и заплесневеет. Вот в эту щель и ушла увечная крыса.

Вооружившись старой калошей, я подошёл к матрацу и резко поднял его.

Крысиное гнездо представляет собой чрезвычайно неаппетитное зрелище. Вдвойне противно сознавать, что оно находилось в каких-нибудь пятнадцати сантиметрах от моего тела. Когда я ложился спать, присоседившиеся крысы грелись моим теплом. Причём продолжалось это довольно долго, во всяком случае, крысиха успела вывести детёнышей.

Взрослые крысы от ударов калошей благополучно увернулись, а вот кинувшихся врассыпную крысенят я поубивал немедленно – забраться в щель под плинтусом сумел лишь один.

Затем мне пришлось среди ночи убирать мусор и убитых крысят (пять штук!), а следом мыть пол и перетряхивать постель. О судьбе сбежавших я старался не думать. Они напомнили о себе сами. Уже под утро, когда в комнате стало почти светло, я был разбужен не шумом даже, а движением. Через комнату, не скрываясь, бежала бесхвостая крыса. В зубах она тащила детёныша – последнего из всего выводка.

Я схватил верную калошу, но крыса-мать выпустила детёныша и, увернувшись от удара, ушла в кухню, где выловить её среди дров и кухонной мебели было практически невозможно. А крысёнок, обратившись в крошечный пушистый шарик, укатился под плинтус. Я и не знал, что там имеется подходящая щёлка.

Однако незваным гостям недолго оставалось разбойничать в моём доме. Уже миновала средина октября, я собирался в город. Урожай был собран и закопан в яму, облицованную кирпичом. Добраться туда крысы не могли. Всё, что было в доме съедобного, я распихал по железным и стеклянным банкам или сложил в пятидесятилитровый молочный бидон и накрепко задраил его. В доме стало голодно, лишь корочка, заряженная в мышебойку, дразнила нюх ароматом подсолнечного масла. В ближайшую ночь крысюк сунулся глупой головой в капкан и был убит. А ещё через день нашла свой конец и бесхвостая мать семейства.

Можно было праздновать победу, тем более что выпал снег, и деревенский период жизни заканчивался. Лишь одно портило ощущение триумфа: где-то под полом прятался последний ещё живой крысёнок. Впрочем, у него не было ни единого шанса уцелеть.

И лишь покинув дом и сидя в поезде, я осознал, в какую ловушку попал.

Семья крыс жила у меня под матрацем. Они кормились с моего стола и грелись моим теплом. Они называли меня Большим Тёплым Братом. А потом Большой Тёплый Брат обернулся чудовищем, разрушил их жилище, убил мать и отца, без тени жалости истребил малолетних братьев и сестёр, а самого младшего цинично бросил на верную смерть. Всякий, прочитавший хотя бы один роман-фэнтези, скажет, что случится дальше. Назло судьбе крысёнок выживет, вырастет и станет мстителем. Незавидная судьба ожидает того, кто некогда назывался Большим Тёплым Братом.

Старая Крыса усмехалась, глядя с небес на завязку романа.

* * *

Обычно грызуны появлялись в доме к августу, но в тот год крыса, кажется, не уходила никуда. Молодой крысюк, наглый и шумливый. Стоило оставить хоть что-то не спрятанным, -- к утру оно бывало испорчено. Любимым развлечением юного мстителя было подтащить к краю стола забытую там кастрюлю и часика в два ночи, когда сон особенно сладок, с громом обрушить её на пол.

Я извёлся, пряча продукты в недоступных местах и придумывая, как загнать врага в мышебойку. Кормился юный крыс где-то на стороне, а приманку сбивал с невиданной ловкостью. В сентябре, когда я начал копать картошку и ссыпать её в бурт под дворовой крышей, он перепортил весь урожай. Всё съесть он не мог, но едва ли не каждая вторая картошина оказалась надкушенной. Когда я начал дёргать морковь, та же судьба постигла и её.

И всё же, человеческий гений преодолел крысиную сметку. Я поставил на ребро два кирпича и зажал мышебойку между ними. Теперь подойти к приманке стало возможно только с одной стороны, да и там было тесновато – хвостом как следует, не размахнёшься. Результат последовал незамедлительно: крысюку защемило хвост и заднюю лапу. Он был жив, но не издавал ни звука, а рвался из капкана молча и яростно. Я хотел было прочесть подходящую к случаю нотацию, но понял, что это бесполезно.

Я убил его поленом, хладнокровно и безжалостно, как полагается Тёмному Властелину, и выбросил труп на помойку. И лишь затем изрёк уже не нотацию, а эпитафию: «Вот этим жизнь и отличается от романа-фэнтези».

Как я ошибался!

* * *

Крыс вернулся на следующий год в июне. Он стал тих и осторожен, не гадил, не шумел, не грыз без нужды. Возможно, он и забирался на обеденный стол, но крысиных катышков там не было никогда.

Прошлогодний урожай я выкопал из ямы и сложил в прохладных сенях. Крыс откатил в сторонку пару картошин, несколько свёколок и морковок и обедал там, оставив неиспорченным всё остальное. Я не возражал; у меня появилась дикая надежда наладить с крысюком добрососедские отношения. Мы довольно попортили крови друг другу – может быть, уже хватит?

Идиллия продолжалась два месяца, а затем наступила пора сбора урожая.

В сентябре в гости ко мне приехали друзья: Света и Андрей. Разумеется, Света не могла безучастно наблюдать, как я вожусь по хозяйству, и спросила, чем она может помочь. Я, в простоте душевной предложил ей подёргать свёклу. Тут-то и открылся хитрый крысиный план. Каждая свёклина, все до последней, были подрыты снизу и начисто сгрызены, так что оставалась лишь верхушка с листьями. А свёклы у меня было высажено немало: две грядки по двадцать метров каждая. Та же судьба постигла и морковь. Подрыться снизу крыса не могла, поэтому она подбиралась сбоку и перегрызала морковину пополам.

Я был в бешенстве. Подобного разорения я и представить не мог. Ответные меры требовались экстраординарные, и я прибегнул к ним. Перед отъездом я разложил в кухне отравленную приманку.

Странно и немного жутковато читать инструкцию к этому препарату. Оказывается, прежде отравленная крыса забивалась в нору, умирала и разлагалась там, отравляя воздух зловонием. Яд новейшего поколения действует особо; съевшая отраву крыса начинает задыхаться и, в поисках свежего воздуха, выбегает на открытое место, где и умирает. После этого её бывает нетрудно найти и выбросить. Вот этот изысканный яд и использовал я в борьбе с неистребимым мстителем.

Зимой, в петербургской квартире я порой представлял, как мечется отравленная крыса, алча воздуха.

Явившись весной на посадки, я обнаружил посреди большой комнаты иссохшую мумию крысы. Победы я не праздновал, понимая, что последнее слово ещё не сказано. Говорят, что у крысы семь жизней, а я покуда отнял две от силы – три из них. А моя единственная жизнь уже висела на волоске.

* * *

Неубиенный крысюк вернулся в июне. По-прежнему тихий и аккуратный он ничем не давал понять, что помнит события прошлых лет. Я тоже не начинал военных действий, хотя и не питал никаких иллюзий относительно возможности добрососедских отношений с непреклонным мстителем. Я понимал, что он выжидает удобного момента, чтобы вернее ударить.

И он дождался своего часа.

Виноват был я сам. Я забыл как следует закрыть настенный шкафчик, и крыса проникла внутрь. Пачки чая и кофе, пустая сахарница не привлекли её внимания, зато диабетическими конфетами, которых у меня было чуть не полкило, крыса занялась вплотную. Каждую конфетину она развернула и надкусила.

Много позже, перебирая в памяти события тех суток, я даже посочувствовал вредителю. Одна конфета за другой – и все невкусные. Собственно вкус для крысы не важен, она хочет сахара, а здесь вместо сахара – сорбит. Вероятно, крыса тоже считала себя обманутой. Но тогда я о таких вещах не думал. Ярости моей не было предела. В деревне достать диабетические продукты невозможно, а крыса разом лишила меня всех запасов сладкого!

Яда у меня не было, но верную мышебойку я очистил от ржавчины, смазал и снарядил, зажав между кирпичами. И в ту же ночь был разбужен щелчком.

Крыса ушла, оставив безжалостной пружине кусок хвоста длиной около двух сантиметров.

Теперь часы моего врага были сочтены. Пройти мимо хлеба с подсолнечным маслом крыса не может, а хвоста, позволяющего сбивать приманку, у неё больше нет. Значит, следующий удар придётся по голове.

Я заново зарядил мышебойку и со спокойной совестью улёгся спать.

Остаток ночи прошёл спокойно, а утром, собираясь пить чай, я увидал крысу. Мой враг не выдержал позора и утопился в ведре с питьевой водой, напакостив мне на прощание как никогда. Крыса плавала у самой поверхности, опустив голову под воду и поджав обрубленный хвост. Серая шубка разбухла от воды.

Я выплеснул ведро на мусорную кучу, закидал труп прелым сеном и принялся было отдраивать испоганенное ведро, но приступ неудержимого отвращения заставил меня прекратить это занятие. Новое ведро было разжаловано в помойные, а сам я отправился перекапывать огород. Завтракать и, вообще, заниматься домашними делами было выше сил.

Ничто так не успокаивает, как физическая работа на свежем воздухе. Успокоился и я, но неожиданно краем глаза заметил какое-то шевеление. Из-под стены дома вылезла крыса и побежала прямиком ко мне. Дело неслыханное, крысы вообще, редко покидают днём свои убежища, и уж тем более не станет хвостатая гадина бежать к человеку.

Я резко, без замаха ударил лопатой. Потом наклонился над убитым врагом. Гадина была бесхвостой; свежая культя ещё кровила.

В это мгновение мне показалось, что солнечный октябрьский полдень наполнился чернотой, словно капля туши попала в праздничную акварельную краску. Несколько раз я перевернул лопатой убитую крысу. Всё было без обмана: крыса мертва, хвост обрублен. Но ведь я знал, что крыса утопилась. Первая крыса была также мертва, как и эта. Правда, на хвост ей я не поглядел. К тому же, у этой крысы хвост мог быть отрублен ударом лопаты.

Ах, эти объяснения, жалкие разговоры в пользу бедных! А факт вот он – лежит на недокопанной гряде.

Подцепив крысу лопатой, я отнёс её на компостную кучу. Для очистки совести разворошил прелое сено, но не нашёл ничего. Этим же сеном притрусил второй трупик. Стояла тишина, какая только осенью бывает, и полдень казался полночью.

Не помню, как я скоротал остаток дня. Вечером, прежде чем выключить свет, неведомо зачем, перезарядил мышебойку, поставив её открыто безо всяких кирпичей. Если убитый лопатой утопленник явится этой ночью, то хвоста у него всё равно нет. Должны же быть какие-то ограничения и для бессмертной крысы.

Октябрьские ночи беспросветно черны, а в деревне, где всего-то живых душ – десяток древних старух, по ночам и тишина стоит беспросветная. Приглушённый, тупой «бумк» сработавшей мышебойки показался громом небесным. Крыса пришла. Глухой удар приключается, если стальная скоба ударила не по деревянной дощечке, а по крысиному телу.

Надо встать, глянуть, что произошло, но неудержимая, неестественная сонливость повалила меня на подушку.

«Не смей спать! Крыса пришла!» -- эта мысль пробудила засыпающий мозг, заставила приподняться, но снова неимоверная усталость опрокинула меня. Лишь на третий раз я умудрился встать и зашарил ладонью по стене в поисках выключателя.

Электричества не было, свет не зажёгся. Не такая уж редкость для глухой деревни, но именно сейчас… всё складывалось к одному.

Спички лежали возле изголовья. Нащупал коробок, затеплил свечку. Часы показывали полтретьего, самый мрачный час, пору нечисти, не признающей перехода на летнее время.

С огоньком в руке отправился на кухню. Приспособил свечу на шестке и заглянул за плиту, где была поставлена мышебойка.

Бесхвостая крыса попалась основательно. Видимо, она пыталась сбить приманку огрызком хвоста, и её ударило по спине, перебив хребет. И всё же, крыса была жива. Приподняв голову, она смотрела мне в глаза.

Медленно, заторможенным движением я протянул руку к охапке дров, приготовленных к утренней топке, ухватил полено и тюкнул крысу по голове. Поднятая голова поникла.

Я положил полено на место. Руки у меня тряслись.

Крыса, несомненно, была та самая. Хвост уже не кровил, но лёгкая припухлость указывала, что обрублен хвост совсем недавно, и крыса старательно зализывала рану. Впрочем, всё это уже не имело значения. Враг мертв.

Крыса медленно подняла голову.

С невнятным воплем я схватил полено и шарахнул так, что брызги полетели.

Мёртвая крыса вновь подняла разбитую голову, вглядываясь мне в самую душу.

В эту секунду я готов был бежать босиком сквозь октябрьскую ночь, подвывая стучаться в соседские избы, биться и плакать в голос. То, чего я не признавал всю свою жизнь, явилось и теперь глядело на меня в упор, ожидая неведомо чего.

-- Нет!.. – с трудом просипел я. – Этого не может быть… Я не верю. Я атеист, я не верю…

Ох, как неубедительно звучали эти жалкие заклинания под пристальным взором крысы. И всё же, их достало, чтобы вернуть мне хоть какое-то подобие здравого смысла. Я взял мусорный совок – коснуться мышебойки рукой было свыше сил – и перевернул капкан. И только после этого увидел, что произошло.

Крыса была мертва, давно, с первой минуты. Но во время удара упругий стальной крючок, на который насаживают приманку, вонзился ей в горло и, распрямляясь, приподнимал голову.

Совком я подцепил капкан вместе с крысой и вынес на улицу. Там царила абсолютная тьма, какая бывает лишь поздней осенью. Случись что, никуда бы я не добежал, свалившись в первую же канаву.

Я оставил свою ношу на крыльце и вернулся в дом.

Обычно я не запираю дверей на ночь, но сейчас задвинул щеколду и тяжёлый засов, наложил на внутреннюю дверь крюк и лишь после этого улёгся в постель и задул свечу. Укрывшись с головой, я не спал до самого рассвета, представляя, как в холодной тьме октябрьской ночи на крыльце моего дома лежит, зажатая капканом мёртвая крыса и, приподняв голову, смотрит.

Показать старые комментарии

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх