DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

Парфенов М.С. «Свое место»

Иллюстрация Антонины Крутиковой

Сейчас

За полдень, после сытного обеда, молодежь пропала в саду. На столе все свое, с теплиц да грядок, — вот Галина и пошла хвалиться перед сыном и невесткой хозяйством. Показала обустройство теплицы, розочки, подросшие за год кусты ежемалины, саженцы которых Люба подарила, а потом Евгений спросил про яблони, и вся троица скрылась из вида в зарослях на дальней стороне участка.

— Это надолго…

Виктор, старший сын Петра Сергеевича от первого брака, достал пачку «Винстона», а из пачки — сигарету и зажигалку. Чиркнул поджиг, Виктор вдохнул сладко, вытянулся спиной на пружинистой мякоти старого дивана.

Предложил сигаретку отцу, но тот лениво махнул рукой, отказался. Сыто щурясь сквозь жаровенный дым на утопающий в солнце палисадник, Петр Сергеевич молвил:

— Годы уж не те, чтоб смолить по две пачки в день, как раньше. Всему свое время и место, Витек, всему свое время…

— Бросил, что ль, бать? Или бросаешь?

— Не то чтоб… Но стараюсь себя ограничить. Три-четыре сигареты вечером, пока работаю, больше — ни-ни. Здоровье — оно одно, его беречь надо.

— Это правильно, бать, — покивал Виктор. Украдкой стряхнул столбик пепла наземь, рядом с диваном. — Хотя ты у нас кремень, дай бог каждому…

Прервался, чтобы хрустнуть свежим огурчиком, — их тут на столе лежало много, с утра собранных да намытых. Из-за тюля, служившего защитой от комарья и мух, через открытую дверь доносились мультяшная музыка и детские голоса.

— Опять пишешь, значит? — поинтересовался Виктор как бы невзначай.

— Пишу.

Петр Сергеевич посмотрел сыну в лицо. Поймал взгляд, уцепился за него, как когтями, своим острым и немигающим взглядом.

— Привез, что я просил?

— Конечно, бать.

— Ну давай… Да не торопись, докури сначала.

Виктор докурил, глядя в сторону сада, где далеко-далеко бродили среди вишни и яблонь сводный брат с женой и мачехой — маленькие и неслышные из-за расстояния. В воздухе вилась мошка, пахло шашлыком.

Встали, прошли к оставленной у ворот «Ниве». Рядом и «ниссан» брата стоял, на котором Жека свое семейство привез. Виктор бросил бычок в протянутую вдоль забора канаву водоотвода. Открыл хэтчбек сзади, вытащил картонную коробку, тряхнул на руках — внутри зашуршало.

— Тут все, бать. Переходники, кабель под разные гнезда, эрцэашка и трехконтактник. Ну это так, на всякий случай. Даже наушники захватил. Дека-то как, фурычит еще?

— Фурычит, Витек. Что ей сделается — япошка.

— Ну да, на века.

Протопали в дом не разуваясь. Петр Сергеевич шел впереди, за ним, с коробкой в руках, Виктор. В комнате, среди разбросанных по полу игрушек, смотрели телевизор Петенька и Марина, внуки Петра Сергеевича по линии второй жены. Завидев отца, вскочила с кресла, в котором, поджав босые ноги, сидела и тыкала пальцем в телефон, Ленка.

— Все нормально тут у вас? — спросил Виктор.

— Да, пап. Я их в комнату дедушки не пускала, как ты сказал.

— Это правильно, нечего им там делать.

Петр Сергеевич улыбнулся, погладил старшую внучку по макушке, щипнул пухлую щеку:

— Ты иди покушай. Там шашлык, сок томатный, огурчики. Опосля, как закончим да в животиках уляжется, к речке пойдем карасей смотреть.

— Спасибо, дедушка.

Петр Сергеевич поцеловал Ленку в лоб, мягко подтолкнул в сторону выхода, а сам прошел в кабинет. Дверь оставил открытой для Виктора, который терпеливо дожидался в сторонке.

Внутри у занавешенного окна стоял письменный стол с выключенным компьютером и лампой. На подоконнике под тюлем пряталась простая стеклянная пепельница, чистая и блестящая. Сбоку от входа прижалась к обоям маленькая софа с подушкой и пледом — Петр Сергеевич там порой дремал днем, когда хотел побыть один. Противоположная стена почти целиком была закрыта большим и высоким, в потолок, книжным шкафом. Снизу под ним дожидался своего часа ящик с кассетами.

Виктор поставил коробку на стол. Мазнул взглядом по полкам: черные корешки с кроваво-красными буквами и обложки все до единой были ему знакомы. Хищные лица на черно-белых фото, смотревшие с обложек, когда-то знала вся страна. На лицевой стороне одной книги в левом нижнем углу с маленькой фотокарточки-вставки сверкал толстыми линзами очков и автор — молодой, тридцатилетней давности Петр.

Петр Сергеевич достал из нагрудного кармана те же по виду, только с еще более толстыми линзами, очки, нацепил на нос. Примостился на скрипучем табурете, щелкнул кнопкой сетевого фильтра, к которому, помимо компьютера и лампы, также были подсоединены дешевые маленькие колонки «Свен» и двухкассетная магнитола Panasonic RX–CT810 — провод к ней тянулся под стол.

— Сестру-то чего не привез? — спросил, дожидаясь, пока загрузится операционная система. — Или сама не захотела?

— Сама, бать. Ты же знаешь.

— Это все мать, — проворчал Петр Сергеевич. — Когда ушла, вас забрала, чтобы против меня настраивать. Что же она, сестрица-то, до сих пор считает, что я ей любви недодал?

— Ну да, нам обоим.

— А ты? Тоже так думаешь, может?

Короткостриженый, в старомодной, советского фасона рубахе в большую клетку и таких же квадратных очках, старик был похож на героев собственных книжек. На чудовищ, которые пугали маленького Витю и его сестренку много лет назад, зыркая мертвыми черными глазами с фотографий, прилепленных скрепками к страницам в толстых папках, — фас, профиль, линейка ростомера на заднем плане. Некоторые из тех снимков перекочевали на страницы отцовых сочинений.

Виктор помолчал, раздумывая над ответом. Смотрел вниз, под ноги, кожей чувствуя царапающий взгляд отца. Тот ждал.

— Время было тяжелое, — сказал наконец Виктор. — И работа у тебя тогда тоже была тяжелая, бать. Я… я все понимаю.

— Это хорошо, Витя. Это хорошо… Всему свое время и место, сынок. Ну что, приступим? — Петр Сергеевич схлопнул ладоши, сухо потер ими друг о друга.

Виктор замялся, вздохнул:

— Бать…

— Чего?

— Спросить хочу.

— Спрашивай. Да мафон давай подключать, а то не успеем. Вишь, сколько их у меня? — мотнул головой в сторону шкафа, но Виктор понял, что отец имел в виду ящик со старыми пленками.

— Бать, я все думаю… Зачем тебе это? В смысле, раньше — понятно, гонорары большие, на телик звали в передачи всякие, как Бухановскую с Модестовым. Но сейчас-то…

— А что сейчас?

— Ну ты сам говорил — тиражи маленькие, покупают плохо. Уродов тех уже и не помнит никто, земля новых наплодила. Зачем ты их хочешь переписать, кассеты эти, кому они сейчас интересны?

— Может, и никому, — спокойно, но твердо отвечал Петр Сергеевич. — Да только всем им спасибо сказать надо, кого ты «уродами» кличешь. Знаешь, может, я и правда недодал чего вам с сестрой, возясь с ними. Матери виднее. Но мы с ней благодаря вот этим вот «уродам» дом построили и вас воспитали, неблагодарных. И еще на Жеку, вишь, хватило. И на детей ваших.

— Так то не им, это вам, тебе, бать, и мамке спасибо, что позаботились. А эти… может, ну их, а? Пускай размагничиваются окончательно. Или вообще — во двор, на жаровню — да сжечь…

— Э нет, Витек, — покачал головой Петр Сергеевич. — Тебе меня не понять. Они все, — обвел рукой книжные полки, — моя молодость. Моя работа, моя жизнь. А то, что книги издают плохо, так то не беда. Меня Галька, знаешь, научила — сайт закажу, сделают, там и выложу все. И аудио тоже — платно чтобы. Еще на этом подзаработаем прибавку к пенсии.

— Сайт?.. Батя, — Виктор нахмурился. Оглянулся на дверь, из-за которой все еще доносился звук работающего детского канала. Закрыл плотнее. — Ты это… За тобой, считай, должок все-таки, так что…

— Ну? — поторопил Петр Сергеевич, нетерпеливо постукивая ногтем по столу у клавиатуры.

— Бать, я тебя очень прошу. То, чего нам с сеструхой не досталось, — ты это внукам, моим и Женькиным, — отдай, ладно? Береги их от этого всего, — Виктор кивнул на шкаф. — Чтобы не видели и не знали, пока не вырастут. Ни из книжек твоих… ни из Интернета.

Он продолжал, и голос его становился увереннее с каждым словом:

— Я тебе помогу. Сделаю все, настрою, перепишу — как договорились. Пользуйся — для себя. Но я не хочу, чтобы моя Ленка такое услышала когда-нибудь. Или Женькины дети. Не нужно им слышать, понимаешь? Так что — не надо, бать. Иначе…

— Иначе что?

Отец все царапал его глазами из-под очков, но Виктор не отводил взгляда:

— Бать, ты пойми. Если я о чем-то не хочу вспоминать или о чем-то не хочу думать — это не значит, что не могу. Я могу, просто… просто не делаю этого. Понимаешь? Всему свое время и место, твоими словами.

Глаза за толстыми линзами блестели не мигая. Долго блестели, бесконечно долго, так что у Виктора заломило шею от напряжения и кончики пальцев мелко задрожали.

Потом Петр Сергеевич улыбнулся:

— Договорились.

Не вставая, сдвинул занавеску. Толкнул раму, открывая неплотно закрытое окно. Со двора потянуло свежим воздухом, мимо пролетела галка.

Петр Сергеевич протянул сыну пепельницу:

— Покури, успокойся. И приступим.

25 лет назад

Громко лязгнул засов, тяжелый ключ провернулся в замочной скважине раз, другой, третий. В прямоугольном отверстии-бойнице в верхней части двери появились два карих глаза, моргнули строго:

— У вас час. Этого достаточно?

— Вполне. Спасибо, — поблагодарил Петр, и чужие глаза скрылись за жестяной заслонкой.

Он прошел вдоль пахнущей плесенью и сыростью стены, сел за письменный стол напротив клетки. Аккуратно, не торопясь, разложил позаимствованные у следователя документы. Бросил взгляд на круглое лицо настенных часов, сверился с циферблатом «Победы» на запястье.

Лампочка на столе была спрятана в старый грязный плафон. К тому же катушечный магнитофон поставили между ней и решеткой, и техника скрадывала и без того тусклый свет. Большая часть помещения оставалась погруженной во мрак, в том числе и камера для бесед и допросов. Петр подвинул магнитофон к себе, проверил микрофон. Повернул ножку лампы так, чтобы лучше осветить клетку.

За толстыми, в два пальца, бурыми от ржавчины прутьями сгорбилась на привинченной к полу скамье молчаливая фигура. Игра света и тени делала ее черной и плоской, похожей на марионетку китайского театра — только спиц, управлявших движениями куклы, не хватало.

Петр подобрал со стола тонкий карандаш, повертел в пальцах, положил на место. Громко прочистил горло. Взял стакан с холодным чаем, глотнул. Человек за решеткой все это время оставался неподвижным.

— Что ж, — сказал Петр, — вы готовы, Савелий? С чего начнем сегодня?

— О, гражданин писатель. Здра-авствуйте, — донеслось из темноты, но сама фигура при этом по-прежнему не двигалась, даже на миллиметр не шелохнулась. — Как там на воле нынче, как погодка?

— Погодка ничего, — сказал Петр. — Весенняя.

Тень за решеткой удовлетворенно кивнула. Это было ее первое движение с того момента, как он вошел в помещение.

— Весна, хорошо. Цикл природы. Сначала умирает, потом возрождается. Жизнь течет своим чередом.

— Не для вас, — заметил Петр осторожно.

Савелий был у него шестым по счету, с начала его писательской карьеры в восемьдесят восьмом. По прошлому опыту Петр уже знал игру, в которую предстояло сыграть. Основные ее правила он же сам и придумал, но такие, как Савелий — те, кого Петр звал про себя «соавторы», — каждый раз добавляли что-нибудь новенькое от себя. Маленькие шалости приговоренных к смерти… Петр не возражал. Ему было интересно находить в их поведении, речи общие черты и различия. В нюансах игры скрывался порой полезный материал, который можно было использовать в будущем.

Белорус Короткевич, пироман, расстреливавший целые семьи и сжигавший дома, мнил себя посланником Ада, мессией из Преисподней. Насильник Айвазян, удушивший шесть девушек и женщин в Ленинградской области, «боролся» с падением нравов. Юдофоб Климов, жертвами которого становились только евреи, мстил христопродавцам, а украинец Прутко, гомосексуалист, специализировавшийся на маленьких мальчиках, винил во всем коммунистов и косил под сумасшедшего, рассказывая, что на самом деле он мутант из Чернобыля.

Не всех удавалось разговорить быстро. Каждый вносил в неписаные правила какие-то свои индивидуальные микрокоррективы. Но в игру вступали почти все. Лишь однажды, два года назад, у Петра не получилось — «соавтор» ушел в отказ, оскорбился в ответ на маленькую провокацию в самом начале разговора и отказался от всякого общения. Правда, как подозревал Петр, этому деятелю, из наркоманов, просто нечего было ему рассказать — кое-что в деле намекало на это, равно как и недомолвки следователя.

С Савелием все было проще — вина доказана полностью, по всем семи эпизодам, да и поведение в чем-то уже типическое, пусть и со своими особенностями. Специфика «соавторства» с такими, как он, заключалась в том, что их следовало чуть подтолкнуть в нужном направлении при помощи старой доброй кухонной псевдофилософии. Подавленный комплекс вины обходился, как неприятное препятствие на дороге к цели, при помощи рассуждений о смысле жизни и прочем. Оправдание старались найти и в законах мироздания, и в знаках высшей силы.

— Вы боитесь смерти, Савелий? — сделал свой ход Петр и нажал кнопку записи.

— Я? — наигранно удивился тот. — В каком-то смысле я и есть смерть, почему ж я должен ее бояться, гражданин писатель?

— Ну… вам недолго осталось, по правде говоря.

— Ну и что? Тоже мне новости. Все ведь когда-то умирают. Ты, Петя, тоже умрешь, ты в курсе, а?

Переход на «ты» служил верным маркером того, что разговор становится «соавтору» неприятен. Человек-тень не желал говорить о своей смерти, его интересовали чужие.

— Всему свое время и место. Но кому-то — кому-то отмеренный срок сократили вы, Савелий. — Петр заглянул в дело и подвинул микрофон ближе к решетке. — Например, этой школьнице… Яне.

— Да! — человек в камере оживился, в голосе послышалось воодушевление. — У нее еще фамилия такая была, забавная…

— Адамукайте, — напомнил Петр.

— Точно… Красивая, стройная, длинноногая. На Клаву Шиффер похожа, настоящая фотомодель… А щечки? Вы видели ее щечки, гражданин писатель? Вот о чем писать надо! Воспевать в стихах и прозе… Пухленькие, румяные как у младенца.

Он выследил ее после уроков, подобрал на автобусной остановке — девочка заболталась с подругами и пропустила свой рейс, а Савелий, знавший ее отца и иногда бомбивший как частник, предложил подкинуть до дома на автомобиле. Яна доверилась знакомому, а тот отвез ее к лесу, избил. Угрожая ножом, заставил зайти в чащу. Там, среди деревьев, убийца нанес Яне Адамукайте по меньшей мере тридцать семь ножевых ранений, тринадцать из которых пришлись в область вагины. Ее щеки Савелий отрезал — их нашли у нее в портфеле в мокрой от крови книге с гербарием.

— Еще я поиграл с ее левой грудью, — хихикнула тень. — Понимаете, левая. Там, где сердце. У нее были хорошие груди, большие для ее возраста, недетские. А сердце маленькое и невкусное.

— Каннибализм — не совсем ваше.

— Просто интересно было попробовать. Я мог это сделать и сделал.

— Вы ведь специализировались не только на девушках…

— Нет, что вы, гражданин писатель! Я не из этих.

Раздался звук плевка, вязкий мокротный сгусток прилип к пруту решетки внизу у пола.

«Метко», — подумал Петр.

— Я не тронул ни одну из них ни до, ни после, — продолжал Савелий в охотку. — Мне просто… ну, нравится убивать. Всегда нравилось, с детства. Оно ведь как наркотик. Как власть. Только это больше чем, скажем, власть политическая. Я дарил смерть и забирал жизнь. И всегда хочется большего. Я хотел быть Жнецом.

Предсказуемо — в деле Савелия хватало подсказок на сей счет. Он вел дневник в толстой амбарной тетради, делал хаотичные и непоследовательные записи. Рисовал черепа и перевернутые кресты, записывал бездарные стишки собственного сочинения и малограмотные комментарии о прочитанных книгах и просмотренных фильмах. Среди любимых персонажей — Ганнибал Лектер из «Молчания ягнят». На страницах в мелкую клетку нашлось три портрета актера Энтони Хопкинса, в одном случае — в виде иконы, с нимбом вокруг головы. И классика жанра — смерть с косой. У смерти было лицо, чертами похожее на самого Савелия.

— Для жнеца вы проявляли слишком большое внимание к половым органам своих жертв, вам не кажется?

— Просто развлекался, гражданин писатель. Шутил. Разве у смерти не может быть чувства юмора?

— Но вы же не клоун…

— Осторожней с метафорами, писатель, — прошипел человек-тень. — Смерть может шутить, но не терпит насмешек. Интервью всегда можно остановить, ты в курсе?

К этому Петр тоже был готов. Иные из «соавторов» поначалу отказывались от беседы, но лишь для того, чтобы потом как бы сделать одолжение ненавистному миру. Кто-то, как Прутко или Айвазян, смиренно замечал, что совершенно раскаялся. Мол, жаждет как можно скорее покинуть юдоль земную и не желает ворошить кровавое прошлое. Но во время разговора, когда беседа начинала по-настоящему увлекать «раскаявшегося» смертника… Ах, как же загорались тогда их глаза! Как же они смаковали воспоминания! Выуживали из подвалов памяти такие хранящиеся под замком детали, которых и следствие не ведало. Самые сладостные мгновения… И почти все, почти всегда настаивали на собственной исключительности, едва ли не избранности. Вели себя так, словно носили печать высшего знания, которого ни у кого из них никогда не было.

Уж кто-кто, а Петр это знал лучше всех. Так же, как сейчас знал, видел по горящим зрачкам, что Савелий тоже успел войти во вкус, завелся.

— Что такое смерть, Савелий? Смерть — это бог?..

— Возможно. Но бог — миф. Я подобен мифу, образно говоря, а значит, подобен богу. А значит, я и есть бог. Каждый человек — бог в самом себе, вот как. Не каждый это понимает. Слышали, гражданин писатель, про нити жизни? Есть нити судьбы, и три сестры-богини заведуют ими. Одна плетет, другая еще что-то там делает… третья в нужный момент обрубает. Вот так и я. У меня нет пола, поэтому мне было все равно, кого убивать. Я — Парка. Я приходил, когда хотел, к тем, к кому хотел, и обрезал своим ножом нить их жизни. Тот мальчик, помните?..

— Максимов?

— О да!..

Саша Максимов стал пятой жертвой маньяка. И первой — мужского пола. Убийца вошел в раж от безнаказанности, почувствовал власть — за две недели до этого расправился с пожилой продавщицей сельпо; в городе пошли слухи, милиция дежурила на вокзалах и остановках. По местному телевидению и радиостанции крутили сообщение об опасности, предостерегали от встреч с незнакомыми мужчинами. Мужья и отцы встречали жен и дочерей после работы и школы, одинокие женщины проводили вечера дома. Тогда Савелий взял мальчика — днем, едва ли не на глазах у других детей. Поймал во дворе, пригрозил, что расскажет родителям, что тот прогуливает школу. Затащил в машину… На свалке за городом убил, нанеся более сорока колотых и резаных ран ножом. Кастрировал, отрезал губы и нос. После выколол глаза и отсек пальцы на руках и ногах.

— Пацан носил дешевые китайские кроссовки, подделка под «Адидас», если правильно прочитать, то получится «Абибас». Я обмотал ему вокруг головы шнурки от этих кроссовок. Не просто так… Это был символ! Нити, нити судьбы, вот что это было. Говорят, еще и язык откусил. Может быть, не помню. Просто поцеловал на прощание, перед тем как отправить в лучший из миров.

— Вы ощущали, что выполняете какую-то миссию?

— Вряд ли у кого-нибудь из нас она в самом деле имеется, — по интонации было ясно, что человек-тень улыбается. — Нет, я делал все сам, без всяких там указаний свыше и голосов из телевизора. Что здесь такого? Разве вам никогда не приходила в голову мысль, что ваш якобы нормальный мир со всеми его моральными устоями с точки зрения безумца выглядит абсолютно ненормальным? Мне просто нравится, я повторяю: нравится мучить и убивать. Как и всем, кто мучает и убивает. Как и всем… Люблю я это. Все остальное: божья воля, происки сатаны, козни инопланетян и тому подобное — идиотские домыслы. Выдумки тех, кто недостаточно смел, чтобы взять на себя ответственность за совершенное.

Петр мельком глянул в свои заметки.

— Но на суде вы настаивали, что вас что-то подвигло к… к тому, что вы совершили.

Сухой смешок из темноты:

— Настаивал, было дело. Ну и?.. Я не хотел торчать тут и ждать, когда же явятся за мной ребята с ружьями. Или как это тут делается: повешение, расстрел, смертельная инъекция? Вы знали Чикатило?

— Лично не довелось общаться, но вообще, конечно, наслышан.

— Жалкий скот. Говорят, он из камеры письма строчил, просил о помиловании, предлагал государству свои услуги в качестве палача. Ну не идиот ли?.. В общем, торопиться на плаху я не собирался. Куда как удобнее было бы отсидеться в клинике, потом выйти на свободу, переждать некоторое время и снова заняться тем, что мне нравится, что я люблю и умею делать.

— Поэтому во время судебного процесса вы притворялись?

— Притворялся. Мне не поверили. А может, врачи просто слишком по-человечески отнеслись к своим обязанностям и решили, что так будет лучше для всех. Как думаете? Их можно понять. Вот вы бы на их месте как поступили?

— Не знаю. Я не был на их месте.

— Брось, Петя! Не делай вид, что начисто лишен воображения! Ты же у нас писатель, хоть и документалист… Впрочем, считай, я тебе подкинул идейку для романа. Разве не интересно поставить себя на место человека, оказавшегося перед подобным моральным выбором? Признать сумасшедшего сумасшедшим и позволить ему жить, оставить надежду на излечение и, быть может, свободу. Или же предать убийцу правосудию и обречь на ожидание неминуемой казни. Интересно, а?

— Интересно.

— Еще бы! А знаешь, почему это интересно?

— Расскажите.

— Потому что право сделать такой выбор — это власть.

— Но вы-то не сумасшедший, и сами это признаете.

— Теперь да. Мои апелляции не были приняты во внимание. Адвокат и прокурор — лучшие друзья, а может, даже любовники. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит… Смешно было слушать весь этот бред. Какие-то свидетели, чьи-то родственники… Как они кричали, как они плакали, как они проклинали меня! А я сидел и улыбался, глядя на весь этот нелепый спектакль. Но, несмотря на молчание, именно я оставался главным действующим лицом на сцене.

Громыхнул засов. Лязгнули поочередно замки. Со скрипом приоткрылась дверь. В комнату заглянул молодой кареглазый надзиратель, со значением кивнул на часы. Петр сделал ему знак, что понял, и дверь закрылась.

— У нас мало времени, Савелий. Скоро вас поведут обратно в камеру.

— Тебе интересно, что я там буду делать? Буду ли я ласкать себя на койке, представляя, как вспарываю твое писательское брюшко?

Петр фыркнул.

— Нет, если честно, совсем неинтересно. Все равно ведь вы этого не сделаете. Вы не из таких. Более утонченная натура.

— Что тогда? Хочешь, оставлю маленькое послание твоим читателям?

Писатель задумался.

— Пожалуй, это мысль. — Он подвинул микрофон еще чуть ближе к решетке. — Надеюсь, вы сообщите им нечто… значительное.

— Никак иначе. — Существо в камере наклонилось к разделяющей их ограде. Свет лампы упал на бритый череп, отразился в блеклых маловыразительных глазах.

— Вам снились когда-нибудь кошмары? — вкрадчиво прошептал Савелий, обращаясь уже не к Петру. — Мне — да. Особенно часто в детстве. Как и всем, наверное. По крайней мере, когда я спрашивал у своих знакомых — Адамукайте, Максимова и прочих, они обычно отвечали утвердительно. Ну, пока им было чем отвечать… Что до меня, то я начинал с малого: голуби, крысы, другие мелкие твари… Мне было любопытно заглянуть в их нутро. Потом кошки, щенки — обычное дело. Но с возрастом аппетиты росли, и я не смог вовремя остановиться. Но я не жалею, я ни о чем не жалею! Вместо этого я говорю вам, я спрашиваю: чем ВЫ отличаетесь от меня? На самом деле. Разве вам никогда не хотелось сделать то, что сделал я? И разве не останавливал вас страх? Этот липкий, неприятный, стесняющий вас страх? Мелочная боязнь потерять работу, друзей, семью, стать изгоем в обществе… Так чем же, в конечном счете, ВЫ лучше МЕНЯ? Я — свободен, даже сидя в камере. А вы все — рабы и грязь под ногтями. Даже умерев, я останусь тем, кто решал, жить вам или нет. Хозяином!

Безумец в клетке оскалил зубы как бешеный зверь. Крепко сжал прутья решетки и тряхнул их с такой силой, что Петр невольно отшатнулся. Савелий задрожал в припадке, тряхнул решетку еще раз, другой, а затем неожиданно сник. Хватка его ослабла, а затем и сам он медленно отошел, едва ли не отполз назад, чтобы вновь слиться с тенью.

— Все… — донесся усталый шепот. — Хорошая глава должна получиться.

— Это точно.

Петр медленно протянул руку и выключил запись на магнитофоне. Подобрал с пола кейс, начал неспешно складывать туда бумаги и принадлежности со стола.

Пока он собирался, дверь снова открылась, и в комнату зашли двое в форме. Со всеми предосторожностями открыли камеру, заставили осужденного встать на колени и сложить руки за спиной, сковали. Один мужчина пошел впереди, другой позади Савелия. У выхода кареглазый обернулся к Петру:

— Вы идете? Мне еще дверь закрывать.

Петр кивнул, извиняясь.

Выйдя, он проследовал за первым надзирателем, который вел сгорбившегося Савелия по слабо освещенному коридору от одной решетчатой перегородки к другой. Смертник тащился, вяло реагируя на приказания пошевеливаться, не оглядываясь по сторонам, словно на его плечах висел груз неимоверной тяжести. В одном из глухих поворотов, когда охранник приказал Савелию встать лицом к стене и тот подчинился, Петр догнал их, достал из кобуры под полой куртки пистолет и выстрелил в затылок «соавтору». Надзиратель отвернулся, дожидаясь напарника, а палач еще дважды нажал на курок. Чтобы наверняка.

Сейчас

Петр Сергеевич вытер ладонь салфеткой, снял подаренные сыном наушники и положил на стол перед монитором. Теперь можно и покурить.

Встал, выудил из-под занавески початую пачку «Явы» — пристрастился к этой гадости еще в девяностых. Внутри лежал коробок со спичками.

За окном вечерело. Жужжал комар. Петр Сергеевич пришлепнул гадину на подоконнике, чиркнул спичкой и при свете маленького огня увидел собственное отражение в пыльном стекле — Галине ход в его кабинет был заказан, так что окна здесь не мыли уже давно.

На него смотрел человек-тень с большими квадратными глазами — очками, в которых плясало адское пламя.

Сколько лет прошло с того дня, когда отменили смертную казнь? Точно уже и не скажешь. Память старика, а он осознавал свои годы, слаба, выборочна. Савушка и другие «соавторы» давным-давно сгнили в своих безымянных могилах, оставив в память о себе лишь несколько аудиозаписей.

И еще книги, конечно. Их книги, пусть все они наполнены ложью и недомолвками, даже лучшие из них, что разошлись когда-то миллионными тиражами. Читатель не ведал, как добывается материал. Читатель не знал, кем работает человек с фотокарточки в углу обложки. Обманывать публику было так же весело, как и играть с «соавторами». Савушка, бедный Савушка! Ты мнил себя Жнецом, а Жнец сидел напротив. Ты думал, что играешь со мной, а все было в точности до наоборот.

В молодости осознание этого доставляло Петру известное удовлетворение. Ведь всякий раз, когда он брал в руку перо (карандаш, ручку — не важно), когда описывал на бумаге свои беседы с людьми из камеры смертников, — воспоминания вставали перед ним живой и яркой картиной. Сейчас, после многих лет без работы, эти картины поблекли и стерлись из памяти.

Но зато, спасибо Витьку, с ним оставались голоса… Даже теперь, спустя столько лет, голоса действовали безотказно.

Живые мертвецы говорили с ним в наушниках — визжали, ревели, стенали. Бахвалились, угрожали, смеялись, плакали. Кричали, шептали, мечтали. Доверяли ему самые сокровенные мысли, самые безумные идеи, дарили свои последние мгновения. Рассказывали о ночных кошмарах…

И Петр Сергеевич наслаждался. Всякий раз, когда накатывало волной, водопадом обрушивалось Великое Понимание: Он — лучший.

В дверь требовательно постучали.

— Дед, ну ты что, уснул, что ли? Обещал ведь на речку за карасями сводить!

— Сейчас, внучка, сейчас.

Петр Сергеевич улыбнулся своему отражению и затушил сигарету.

Он могущественнее их всех, он над богом и миром. Он отнимал жизни и рассказывал о своих жертвах, не таясь и не страшась ничего и никого. Он сделал бизнес на крови, обеспечив себя и семью.

Он — лучшая Парка.

Потому что всему свое время, а главное — каждому свое место.

И старик совсем не боялся смерти. Того мгновения, когда Жнец Жнецов коснется его невидимой рукой.

Петр был готов пожать эту руку.

Комментариев: 7 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Иван 24-06-2024 22:27

    Читаю такой, читаю... Уже было где-то...

    И тут, в комментариях мне объяснили про мой склероз)

    Ну, я человек простой- новая версия лучше).. Если меня опять не подводит склероз...

    Учитываю...
  • 2 008 20-06-2024 20:04

    Помню этот рассказ в другой версии, где только часть про посещение в тюрьме и интервью с маньяком. Интересно было следить за манипуляциями и мыслями интервьюера. Неожиданной показалась концовка. И было необычно прочитать этот же рассказ с новым фрагментом, с внешним контекстом про семью - получилась чуть другая история, возможно чуть глубже даже.

    Учитываю...
      • 4 008 20-06-2024 20:24

        Парфенов М. С., была такая догадка, спасибо за разъяснение )))

        Учитываю...
    • 5 Чарли 20-06-2024 22:24

      008, о! Вот как. Я другую не знаю. А тут в этой семье для меня самое жуткое. Прочитала финал, мысленно вернулась к началу и мороз по коже: а он ведь детей растил, теперь внуки...

      Учитываю...
      • 6 Аноним 25-06-2024 06:34

        Чарли, то есть, мороз по коже и другие соматические проявления не от действий убийцы, а от того, что приводящий когда- то приговоры в исполнение, растит детей и внуков?

        Учитываю...
  • 7 Алексей 20-06-2024 16:14

    А что, очень даже получилось. Написано хорошо, логика четкая, сюжет продуман. То, чего не хватает большинству рассказов.

    Сама тема интересная. В девяностые довольно много читал про маньяков, коих тогда развелось, как собак бродячих. В газетах несколько раз были интервью с типа исполнителями высшей меры. Разумеется, придуманные журналистами.

    Идея про писателя-палача понравилась.

    Учитываю...