Зона ужаса

Таблетка лежала на фарфоровой розеточке ровно посреди стола. Такие розетки в приличных семьях ставят, чтобы класть на них использованные чайные пакетики. Рядом с розеткой стоял стакан с водой — запивать. А уже на краю стола имелась тарелка, на которой кучилась сиротская порция чего-то съедобного. Не то овощное рагу, не то каша. Запаха у него не было никакого, и природу пищи было не определить. Харитон назвал это «мазь-перемазь». Возле перемази стоял второй стакан воды — побольше. Тут уже не оставалось сомнений, что первая порция воды предназначена для таблетки.

Кроме накрытого стола в помещении имелась кровать, а верней, топчан, на котором очнулся Харитон, а в углу торчал стульчак биотуалета, так что парашу выносить не придётся. Свет в помещении был равно тусклым и с течением времени не менялся. Впрочем, особо разглядывать там было нечего.

Ещё имелась дверь. С ручкой и без каких-либо следов замка. Потянув за ручку, дверь можно открыть и оказаться в коридоре, который никуда не вёл. Через пару шагов он превращался в штольню или подземный ход, или ещё во что-то, чему не было названия. Харитон называл это штольней. В самой камере пол, потолок и стены покрыты чем-то, напоминающим пластик. Вентиляционных отверстий или источников света обнаружить не удалось, свет просто был, безо всяких ламп, равно как и воздух, в меру спёртый. Из этого же пластика была изготовлена дверь, а вот в коридоре через пару шагов пластик сходил на нет, заменяясь стеной из плотного известняка. К стене была прислонена небольшая кайлушка, словно приглашавшая углублять штольню или подземный ход. Мол, прокопаешься к настоящему свету и чистому воздуху — и будешь свободен. Ну-ну, не очень верится в такие обещания.

Как он сюда попал, Харитон сказать не мог. Не было в нём ничего, что могло бы привлечь внимание инопланетян, чёрных магов, гениальных безумцев из других измерений и прочих любителей сажать граждан в безоконные камеры. Харитон был молод, ничем не примечателен, кроме разве что редкого имени, которое не терпел, потому что однокашники его вечно дразнили Харчиком. В школе Харчик ходил в середняках, имея по большинству предметов «три пишем, два в уме». Но для школы в райцентре и этого вполне достаточно. В десятый класс он пошёл только потому, что это позволило на два года отложить выбор жизненного пути. Мать кормит — и ладно. А особых успехов ни по одному предмету Харитон не выказывал. Потом то же самое было с армией. Харитон отслужил своё в войсках ПВО, но, вопреки надеждам близких, вернулся не повзрослевшим мужчиной, а прежним разгильдяем, не знающим, куда себя приткнуть. Даже всеобщей гулянки по поводу дембеля не устроил. Попили со школьными приятелями пивка — и довольно. Домой в тот вечер вернулся трезвым, а утром проснулся на топчане в камере.

Пытался найти выход, звал хоть кого-нибудь, стучал найденной кайлушкой. Долбить камень поначалу казалось глупым, а вот стены, пол и потолок в камере излупил всюду, но безрезультатно. Кайлушка отскакивала от пластика, не оставляя следов. Зато камень в штольне ударам поддавался. Сыпалась крошка, и даже удалось отколоть довольно значительную плитку.

Мусор Харитон сгрёб ближе к двери. Кучка получилась маленькая, но Харитон немедля встревожился: что будет, когда обломки завалят всю штольню? Этой мыслишки оказалось достаточно, чтобы Харитон бросил подобие осмысленной работы и вновь принялся крушить несокрушимые стены в камере. Мазь-перемазь с тарелки спихнул пальцем в унитаз и попытался раздолбать тарелку. Пластик упруго сыграл, и кайлушка едва не заехала Харитону в лоб. Стаканы и розеточку Харитон оставил в покое.

Избесившись до утомления, Харитон уснул на несокрушимом топчане, нежно обняв кайлушку. В инструменте этом скрывалась единственная надежда незнамо на что. Других инструментов в камере не было, даже ложки; мазь-перемазь, видимо, предлагалось слизывать с тарелки или есть пальцами.

Харитон не знал, сколько он провалялся в забытьи — десять минут или десять часов, но, разлепив глаза, увидал в камере порядок. Брошенная тарелка стояла на столе, и на ней кучилась горка пищи, неотличимая от той, что отправилась в унитаз. Вода, выпитая Харитоном, также возобновилась. Последнее радовало уже тем, что не придётся добывать воду из унитаза. Опять же, хотелось есть, а ничего похожего на пищу, кроме перемази на тарелочке, обнаружить не удалось.

На этот раз с перемазью Харитон обошёлся по-хозяйски, слизав её языком. Было не кисло, не солоно, но с голодухи сгодилось. Запил водичкой, с сомнением поглядел на таблетку и трогать не стал. Ясно, что там не яд, но никакого доверия Харитон к таблеткам не испытывал и решил без крайней необходимости колёса не глотать. Теперь оставалось либо снова заваливаться на койку, либо идти в штольню.

В штольне был прежний процеженный свет и никакой пыли. Обломки, которые Харитон сгрёб к стенке, исчезли. А осталось ли проделанное углубление, определить не удалось, слишком уж ничтожным был результат вчерашних трудов.

Харитон подошёл к стене и принялся прорубать ход вбок. Довольно скоро он приспособился не просто долбать камень, а выискивал почти неприметные жилки и в несколько ударов вышибал приличный кусок известняка. Через час в стене штольни образовалась ниша, не заметить которую было уже невозможно. Руки налились усталостью, в горле пересохло.

Харитон устроил перекур и с огорчением обнаружил, что в камере ничто не изменилось: тарелка и стакан были пусты. Он выпил таблеточную воду, малость посидел на койке и вернулся в штольню. На этот раз серьёзной работы не получилось, не столько от усталости, сколько от бессмысленности труда.

Шваркнул в угол кайлушку, вернулся в камеру и завалился на койку. Хотелось пить, но Харитон ещё не опустился до того, чтобы обращаться к унитазу. Значит, надо перетерпеть. Он свернулся на постели калачиком и постарался ни о чём не думать. Хотя какая это постель? Постель от слова «стелить», а тут нет ни одеяла, ни простынки, ни подушки. Поверхность, правда, мягкая, не как на полу. Уже в первую минуту, как он увидал это сооружение, в памяти всплыло его название. Медицинский топчан, вот что это такое. В сочетании с таблеткой получается нечто многообещающее.

Как-то удалось уснуть, и даже сон видел дурацкий. Во сне он прорубался наверх, от каждого удара сыпались кучи осколков, и наконец сверху хлынул солнечный свет. Харитон расширил отверстие, вылез наружу и оказался на самой вершине непредставимо крутой горы, спуска с которой не было. И ни одного человека, чтобы позвать на помощь.

Харитон очнулся, долго лежал, соображая, что освобождение лишь почудилось ему. Постепенно осознавал нелепость приснившегося. Спрашивается, на чём он стоял, прорубая вертикальную штольню? Почему его не убили падающие обломки, ведь их было много и пребольших?.. Лишь потом смутно подумал, что прорубаться и в самом деле следует наверх.

Открыл глаза. В камере — порядок: горстка перемази на тарелке, два стакана воды и неизменная таблетка. Получается, что обновление запасов происходит в те минуты, пока узник спит. В любом безумии какая-то определённость успокаивает. Плюс ко всему — здравая мысль, что прорубаться надо наверх. Если выход есть, то он там.

Харитон вышел в штольню, с удовлетворением отметил, что мусор исчез, а вырубленная ниша зияет во всю ширину. Хорошо, что у самого пола камень остался не выбит, значит, там получится ступенька. Харитон размял ноющие руки и покрепче ухватил кайло.

Сыпалась каменная крошка, с лёгким стуком падали обломки покрупнее. Харитон запорошил глаза, но продолжал ковырять известняк, упрямо напевая на варварский мотивчик: «Копай, работай, копай, лопаточка моя!» Что это за песня, из какого детства она вынырнула, он сказать не мог. Давно пора устроить перекур, но Харитон понимал, как трудно будет возвращаться в штольню, и продолжал рыть ход. Остановился, когда понял, что вгрызся в стену больше чем на метр. Внизу обозначились две ступени, и, соответственно, штольня теперь вела наверх, где, быть может, светило солнце.

После работы сидел на топчане, баюкал руки, вылизывал, залечивая языком набитую на ладони мозоль. С неудовольствием думал, что стол и топчан намертво приварены к полу и нельзя не только вытащить стол в штольню, но и придвинуть к топчану, чтобы было удобней сидеть.

Неясно отчего, но очень некстати вспомнилось, как в школе географичка Нина Константиновна с идиотическим восторгом вещала, что толщи известняков могут достигать нескольких километров. Принялся считать: если за день в вертикальном направлении удаётся преодолеть двадцать сантиметров, то сколько лет потребуется, чтобы проложить двухкилометровую штольню? Через полминуты Харитон сбился со счёта. Будь у него калькулятор, задачку бы он решил, но считать в уме оказалось выше сил. Тут же некстати вспомнился другой школьный учитель. А о чём ещё вспоминать — только школу и армию. Девчонок, или как с парнями во дворе тусовались, лучше не припоминать, а то захочется повеситься, а тут негде. Зато Михал Михалыч, математик, вынырнул из памяти кстати.

«Никаких куркуляторов! — рычал он. — Думайте без костылей! Что за народ, пятьсот десять на сто два в уме разделить не могут, дуралеи!»

Разумеется, считать в уме никто даже не пытался, а вот на дуралея кто-то обиделся и настрочил жалобу. Михалыча со свистом выперли на пенсию, а выпускники районной школы с той поры были уже несомненными дуралеями.

То-то сейчас старый математик был бы доволен: ведь говорил, предупреждал! Ну, предупреждал, а что толку? Предположим, освоил бы Харитон устный счёт и узнал бы, что не сто лет ему грызть известняк науки, а все двести, от этого ему легче стало бы?

Харитон вылизал тарелку, допил первую порцию воды. Долго сидел, придирчиво разглядывая таблетку. Единственный фактор его нынешней жизни, остающийся совершенно неизвестным.

Проглотишь ее — и, может быть, изувеченные непривычной работой руки заживут и наполнятся новой силой. Или вдруг узнаешь, куда надо прорубаться, и сколько времени на это потребно. А то и вовсе прекратится этот нудный бред, и очутишься дома, и мать заведёт бесконечную песню, что надо устраиваться на работу и жить, как все люди. А куда устраиваться? Механический завод, градообразующее предприятие, не то чтобы совсем обанкротился, но и не работает толком. Да хоть бы он и процветал; Харитон презирал Механический всё с тех же школьных времён, когда класс водили туда на экскурсию. Работать на этой громыхающей дымогарке не было никакой охоты. Будущая профессия представлялась невнятно, Харитон отчётливо видел лишь одну сцену: вот он заходит в кафе, просто выпить чашечку кофе, а пацанва, сидящая у окна, перешёптывается: «Это же сам Харитон Слептов!..». Кем надо стать, чтобы тебя вот так узнавали, Харитон сказать не мог. Но уж, во всяком случае, не работягой с Механического и не долбателем камня в подземной темнице.

Харитон, внутренне сжавшись, взялся за кайло. Так или иначе, таблетку он проглотить успеет. Можно сколько угодно фантазировать о фармакологических свойствах таблетки, но их не узнаешь, пока не разжуёшь. Не исключено, что на розетке окажется витаминка, или аспиринка, или иная плацебушка. Но скорей всего, в этом Харитон был почти уверен, ему предлагали наркотик, нечто новенькое, на что подсаживаются с первого раза. Жутковато представлялось, как он будет лежать, не в силах даже добраться к унитазу, и знать, что до свободы оставалась лишь пара ударов кирки. Уж об этом они позаботятся, чтобы он знал.

«Они» — так Харитон обозначал то, что держало его в плену. Говорить «он» было страшнее, «он» уже всё решил, и бесполезно надеяться на снисхождение. Хуже было только «оно».

Так он и сидел, сжимая измученной ладонью рубчатую рукоять и глядя на таблетку. Поняв, что ничего не высидит, поднялся, прошёл в штольню. С тоской поглядел на сделанную с утра нишу, подошёл к торцу штольни, куда наносил первые, беспомощные удары. Следов от кайла не заметно. Ну кто так рубит? Вот же идёт жилка, сюда и надо бить. В несколько ударов отколол приличный кусок. Ладонь, прикипевшая к рукояти, откликнулась жгучей болью.

Нет, так не годится. Тюкая то здесь, то там, никуда не пророешься. Выбрал одно направление, туда и пробивайся.

К тому времени, когда Харитон окончательно изнемог, ниша была расширена и в ней обозначилась третья ступенька. Харитон приплёлся в камеру, смочил пересохшее горло последним глотком воды и замертво повалился на топчан. Опять он не мог сказать, сколько времени пробыл в небытии, а вот сон, как назло, запомнился, хотя обычно Харитон снов не помнил. На этот раз он усиленно вгрызался в пол штольни, и вскоре кайло провалилось в пробитую дыру, сквозь которую Харитон увидел станцию метро: платформу, людей, не обращающих ни малейшего внимания на сыплющиеся обломки.

— Спасите! — закричал Харитон и проснулся.

С минуту лежал, осознавая нелепость сна. Ну откуда, скажите на милость, внизу взяться станции метрополитена? Если бы рядом ходили поезда, в камере ощущалась бы вибрация. Кроме того, даже на самой малой глубине тоннели метро и вестибюли станций перекрыты тюбингами из особого, вакуумированного бетона, который никакая кайлушка не возьмёт.

Зато понятно другое: просто так такие сны не снятся, даже во сне таинственные тюремщики не оставляют его в покое.

Харитон поднялся, полизал кашки, захлебнул водой и с отвращением вышел в штольню. На всякий случай простучал пол. Звук всюду был глухой, не обещающий никаких пустот. Несколько раз безо всякого энтузиазма тяпнул по камню в боковом проходе.

В чём дело? Неужели ему расхотелось на волю? Нет, конечно, просто надежда, поддерживавшая силы, угасла. Толщи известняков могут достигать нескольких километров, и не его кайлушечкой пробить их. А поверх известняков могут лежать граниты и… эти… как их?.. — диабазы. Угодно — копай, лопаточка моя.

На выбитых в прошлые дни ступеньках оказалось удобно сидеть. Харитон сидел и плакал, что странно для двадцатилетнего парня. А что ещё делать? Колоть камень не хотелось и не моглось. И вновь — а что ещё делать? Отплакав, взялся за кайло. Дальнейшее запомнилось плохо, обратившись в сплошную истерику. Харитон то врубался в стену, то орал в нависающий потолок, кажется, даже бился головой. Очнулся, а вернее, осознал себя в камере. Кайлушки в руках не было, видно, отбросил куда-то, а на избитой ладони уютно лежала таблетка. И воды в малом стакане оставалось ровно на один глоток — запить предложенное зелье.

Размышления, опасения, твёрдые решения остались в прошлом. Чтобы обратить их в пыль и мелкий щебень, оказалось достаточно двух дней в одиночке. Или трёх? Харитон не помнил. Он кинул таблетку в рот и сделал последний глоток.

 

* * *

 

— Что ты тут всё замусорил? Подмахнуть за собой лень? И ящики давай грузи.

— Чем я их грузить буду? Фискаром? Сколько раз говорилось, чтобы брак в контейнерах вывозили, так нет, валят в ящики…

— Там места нет, контейнер ставить.

— А меня это не колышет! Не хотят контейнер ставить, пусть сами брак вывозят.

Харитон зафиксировал фискар и хлопнул дверцей кабины, показывая, что разговор закончен.

Старуха на вахте пропускала Харитонов грузовик, не заглядывая в путевой лист. И без того ясно, что старенький МАЗ ездит либо на свалку, либо на приёмный пункт Вторчермета.

База Вторчермета у самой железной дороги, ехать недалеко. Здесь, в зоне отчуждения, росли очень удобные кустики, куда можно было бы по-быстрому свалить мусор, как железный, так и бытовой. Но месяц назад Харитона крупно штрафанули за это дело, и теперь он проезжал мимо, не притормаживая. Обида жгла до сих пор. За что, спрашивается, штраф? Никто его не поймал, акт вообще задним числом составили. Инспектор сказал, что металлическая стружка идёт только с Механического и возит её только Харитон. Значит, он и высыпал. А ты докажи! Суда не было, а у нас только суд может признать виноватым. Но для грёбаного природоохранного начальства закон не писан — знай, штрафуют.

На приёмном пункте царил Хап Хапыч. Когда-то это был едва не самый популярный человек в городе. Блаженное время распада страны. Заводы-то прихватизировались директорами, и там сохранялось подобие порядка, а вот в колхозах и совхозах бушевала невиданная свобода. Имущество делилось между колхозниками и растаскивалось по домам. Хорошо, кто припрёт домой косилку или конные грабли, а если достанется сарай для принудительной сушки сена? Куда его в личном подворье, где один работник, и тот пьяница? Остаётся содрать с крыши шифер: он хоть и продырявленный, а пригодится. А что делать с огромными вентиляторами-улитками, которых в сарае четыре штуки? Только раскурочить и сдать Хап Хапычу медные сердечники. Опять же, провода… раздербаненному сараю электричество не нужно, а алюминий у Хап Хапыча в цене.

Разлакомившиеся добытчики чуть не половину деревень оставили без света. Картечиной из ружьишка — ба-бах! — и сматывай перебитый провод. То-то попито было, до сих пор от мужиков перегаром несёт. Жаль, Харитон в ту пору мал был и не мог примкнуть к торжеству демократии.

Особенно сладко вспоминалось, когда экскаватор Дортреста выкопал силовой кабель, ведущий к воинской части, и дорожники срезали с него несколько тонн свинца. Работали аккуратно, так что армейцы не сразу хватились пропажи, да и потом не торопились объявлять тревогу: ведь подобное ЧП означает, что начнутся проверки, а автомобильный парк части стоит без колёс. Колёса военных газиков те же, что и у «Волги», так что ещё в советские времена все батальонные «козлы» были разуты и встали на вечный прикол на сосновых чурбаках. А как иначе? Товарищи офицеры и прапорщики тоже хотят жить не хуже других, тем более, что в военном уставе нет слова «воровство», есть лишь красивый термин «промотание».

Но минули лихие девяностые, и Хап Хапыч сел на мель. Теперь даже если кто дачный домик обчистит, полиция тут же на пункт приёма является: не сдавал ли кто в металлолом исправные тазы, миски и кастрюли? Тяжко жить в райцентре, всем про всех всё известно.

— Что ты мне притаранил? — встретил Хап Хапыч Харитона. — Не приму.

— Вот ещё… У меня накладная.

— Накладную подпишу — и уматывай. Где хочешь, там и вываливай свою стружку, а я не приму.

— Вот ещё, — повторил Харитон. — Меня уже штрафовали за такое, второй раз не надо. Показывай, куда сгружать, или я прямо у дверей конторки стружку вывалю.

Матерясь и проклиная, Хап Хапыч указал на дальний угол, где уже громоздилась гора железного сора.

— Как я это говно в вагон грузить стану?

— Магнитный кран у тебя на что?

— Нешто там кран? Пустой кожух, а электромагнита нет.

— Так, поди, сам его и раскулачил?

— А кто мог знать, что цветной металл кончится и снова придётся железо принимать? Погубили страну, сволочи, дерьмократы проклятые!

— Это вы погубили, а я в ту пору пацанёнком был и даже девок не портил, не то что страну, — Харитон захлопнул дверцу машины и направил её в дальний угол двора, где кучились горы проржавевшего хлама.

 

* * *

 

В камере ничто не изменилось. Тот же тусклый свет, тот же затхлый воздух, чуток кашицы на тарелке и та же таблетка, словно и не глотал её.

— Твари! — проникновенно сказал Харитон. — Ублюдки могильные, выползки навозные!

Ни секунды Харитон не сомневался, что сон, привидевшийся после того, как он глотанул таблетку, был этой таблеткой и вызван. И надо же, как произдевались над ним тюремщики! Харитон оказался не просто на заводе, который презирал всеми фибрами души, а на должности самой поганенькой — шофёром мусоровозки. Нет уж, если быть шофёром, то дальнобойщиком на TIR-овском большегрузе, который ездит за рубеж, в Швецию или Германию. И возил бы оттуда такие товары, что закачаешься. И ещё жаль, что во сне не успел поесть и теперь придётся обходиться мазь-перемазью. Трудно сказать, сколько там килокалорий, но чтобы скалы дробить, явно недостаточно.

Отругавшись, Харитон вылизал тарелку с перемазью и отправился в забой. Давал стране угля до полного изнеможения и вгрызся в стену больше чем на метр, сделав пару ступенек. Мусор уже не сгребал к дальней стене: сами подберут! Что этот урок получен им во сне, где он вывозил с завода стружку, Харитон не догадывался. Заводская жизнь представлялась сплошным негативом, какого не бывает.

По мере того, как мышцы наливались усталостью, душа наполнялась безнадёжностью. Хоть ты весь изработайся, земной шар насквозь не пророешь.

Устроив перерыв, сидел на топчане, повторно вылизывал пустую тарелку, по каплям цедил воду, с прищуром глядел на таблетку: «Маска, я тебя знаю!»

Вовек Харитону снов не снилось, а тут всякий раз, как глаза смежит, сновидения приходят, да какие яркие и подробные! Даже глупый дурак поймёт, что наведённые. Без таблетки снится, будто в камере сидишь, а с таблеткой подсунут какую-нибудь гадость из якобы реальной жизни. Это Харитон с первого раза просёк. Нет уж, дураков нет вашу фармацию хавать.

Как обычно, повторный выход в шахту окончился пшиком, но зато бестаблеточный сон потряс Харитона до основания. Снилось, будто он рубит проход, и нет, чтобы понимать, мол, трудится во сне, и надо экономить силы, так он старается, что твой передовик. Рубит и слышит, как навстречу ему тоже кто-то прорывается. Только с той стороны не удары, а скрип, словно от сверла. Харитон заторопился, застучал, не столько стену руша, сколько обозначая себя: мол, тут я, спасайте скорей! И с той стороны услышали, скрип усилился, стена начала осыпаться. В отверстии зашевелилось что-то чёрное, рухнули последние пласты камня, и в коридор просунулась безглазая морда: тяжёлые жвалы в окружении шевелящихся сяжек, бронированная головогрудь, а следом длинные щупальца. Чудовище по запаху или на ощупь, но немедленно обнаружило Харитона и потащило к себе. Харитон завопил и отмахнулся кайлушкой. С тем же результатом он стучал по пластиковым стенкам камеры. Сяжки проворно ощупывали Харитона, словно пробуя на вкус, жвалы выделяли чёрный сок, а упругие вибриссы, не торопясь, поворачивали добычу, примеряясь, с какого места приняться за трапезу. Харитон вырывался, кричал, бил кайлушкой, но чудовищный жук, кажется, был глух, а дерготня добычи лишь возбуждала его аппетит. Харитона повернуло на бок, и жвалы впились в тело чуть ниже рёбер.

Харитон дёргался уже конвульсивно, и звуки, что он издавал, трудно было назвать криком. Вопль животной боли, вот что это было. А чудовище не торопилось прервать мучения, оно кушало, перемалывая внутренности, перекусывая рёбра и не испытывая иных чувств, кроме насыщения.

Будь это в бреду, что порой приходит к нервным людям, Харитон давно бы очнулся или испытал бы подобие смерти, а потом заспал бы случившееся, сохранив смутное воспоминание, что привиделось что-то страшное. Но в наведённом кошмаре он испытал всю гамму боли и чувство медленного умирания, которое накрепко врезалось в память.

Пробудился Харитон на полу, куда скатился с топчана. Под рёбрами болело, колотил озноб. В камере царил издевательский порядок. Паёк кашки на тарелочке, воды в стаканах. Плотно прикрытая дверь, и можно биться о заклад, что и там всё прибрано. Вот только сунуться за дверь Харитон не согласился бы ни за какие коврижки.

Весь день, а вернее то, что казалось ему днём, Харитон продрожал в камере. Впервые он радовался несокрушимости её стен. Хотя кто измерял силу жука и его умение прогрызать дыры?

Ходил, меряя шагами свою клетушку, сидел то на топчане, то на унитазе. Со здешней жратвы унитазом и не попользуешься. Прилёг на топчан и в ужасе вскочил, почувствовав, что придрёмывает. Дрожащими руками схватил таблетку, запихал в пересохший рот. Запивать было нечем, всю воду выдул, заливая ночной стресс. Впервые всерьёз подумал, а не набрать ли воды в унитазе, но пока решил воздержаться. Кое-как, с конвульсиями и кашлем, протолкнул таблетку в горло. Как ещё обезопасить себя от подземного ужаса, Харитон не знал.

Примостился на топчане, но, как нарочно, сон летел от воспалённых глаз. Спрашивается, что он ещё не сделал из обязательного? А он не прорубал ход.

Харитон высунулся в штольню, пару раз, не глядя, саданул по камню, влетел обратно в камеру, отдышался. Нет, снаружи тихо, никто камень не сверлит. Повторил выход ещё пару раз. Ну, теперь довольно? Прилёг, готовый по первому знаку вскочить. Но не пришлось, так и уснул, прислушиваясь.

 

* * *

 

Комбайн стоял в кустах метрах в двадцати от дороги. Коррозия не пощадила механизм советской эпохи, но прославленное имя «Нива» на борту читалось чётко. Ещё в прошлый приезд сюда Харитон срезал болгаркой прикипевшие болты, и теперь можно было попытаться сорвать с шасси верхнюю часть механизма. Наверняка эта штука как-то называлась, и механизаторы знали это слово, но Харитон механизатором не был. В данный момент он выступал сборщиком металла. Для него было важно загрузиться бесхозным металлоломом, за полцены сдать его Хап Хапычу, положив на карман не слишком большую, но приятную сумму. Что касается истории комбайна, то она была ясна как на ладони. Когда-то пройдошистый механизатор загнал вверенный ему комбайн в ивовые заросли, поснимал что было в нём медного или бронзового и радостно пропил, а обездвиженный механизм остался ржаветь под открытым небом. Но теперь очередь дошла и до железа, и рядом появился Харитон.

Проще всего было бы зачалить верхнюю часть тросом и, рванув как следует, сдёрнуть верхушку с основы. В крайнем случае, если там всё держится крепко, вытащишь весь комбайн из кустов на обочину. Но троса у Харитона не имелось, равно как и буксировочного крюка. МАЗ, на котором он ездил, был собран в Белоруссии в конце пятидесятых и поначалу представлял из себя самосвал. Потом разгрузочный механизм приказал долго жить, и заводские умельцы, ещё в советское время, установили на его место фискар, снятый со списанного лесовоза. В таком виде МАЗ и трудился, пока не попал в заботливые Харитоновы руки.

Не особо затрудняясь размышлениями, Харитон вломился в кусты, зацепил фискаром верхушку комбайна и дёрнул, намереваясь поднять её в воздух. Фискар — штука мощная, рассчитанная на то, чтобы грузить на лесовоз пятивершковые хлысты. Но грузить мерно, без рывков. К тому же собран был фискар, как говорится, в эпоху исторического материализма. В результате что-то внутри хрустнуло, брякнуло, и фискар обвис навеки, комбайн не разломав.

— Чтоб твою мать! — возрыдал Харитон. — Нашёл, когда ломаться!..

А что делать? Заработки просвистели мимо. Плюнул и поехал домой, не загадывая, как теперь будет обходиться с покалеченной машиной.

Дома пусто, Людки нет, обеда тоже нет. До сих пор Харитон не мог понять, как его угораздило с Людкой сойтись. То есть, сойтись с ней мог кто угодно, Людка была известная шалава. Харитон и до армии, и после тоже, был не прочь провести ночку в её постели, но чтобы жениться, этого и в мыслях не было. И тут вдруг Людка объявляет: «Я беременна». Ему бы спросить: «От кого?» — и гнать Людку поганой метлой, а он вздумал сыграть в любовь и женился. Никакой свадьбы не было, просто пошли и расписались. Дружки ухмылялись, мать ревела белугой, а потом, не желая жить с такой невесткой под одной крышей, ушла в дом престарелых, благо что возраст позволял. Харитон уже через неделю не мог понять, чего ради его занесло в загс. А уж когда выяснилось, что никакой беременности нет, да и откуда ей взяться? — на торном месте трава не растёт… — тут Харитон раскаялся в дурацком поступке, но поздно — паспорт проштемпелёван. Идти разводиться было в ломы, так Харитон и остался женатиком.

Пошатавшись в доме, где его никто не ждал, Харитон решил ехать в «Паук» — единственное городское кафе, которое считал достойным себя. Правда, ожидаемые заработки сегодня не состоялись и «Паук» был не по карману, но ведь надо же где-то залакировать огорчение. Припарковал обесфискаренный МАЗ рядом с фурой, приехавшей, если верить номерам, из семьдесят шестого региона, хлопнул дверцей и вальяжно вошёл в зал.

Час был не поздний, и народу в кафе немного, поэтому Людку Харитон увидал сразу. Она сидела рядом с каким-то бугаём, недопустимо близко, едва ли не в обнимку. В небольшом городке все знали всех, любой человек рано или поздно примелькается, но этот был явно незнаком, не иначе дальнобойщик с ярославской фуры. Харитон на него и внимания не обратил, а сразу шагнул к Людке, заранее занося карающую длань.

— Вот ты где! — пропев краткое обвинение, Харитон смазал неверной супруге по мордасам. Не сильно, только чтобы обозначить начало воспитательного процесса.

Людке для разгона не требовалось и секунды. Она немедленно издала дичайший вопль, адресованный официантам, охраннику, исполнявшему также роль швейцара, но, в первую очередь, своему иногороднему спутнику.

Паучьи сотрудники не торопились вмешиваться, понимая, что это семейная разборка и моральная правота на стороне Харитона, а вот ярославец грозно полез из-за стола:

— Ты на мою тёлку руки распускать?!

«Это моя жена!» — хотел было позорно объявить Харитон, но в этот момент дальнобойный кулак приложился ему под глаз.

Свет мигнул и вырубился.

 

* * *

 

Харитон проснулся в родной камере и долго отплёвывался. Ничего не скажешь, таблетные издевательства шли по нарастающей. Его женили на городской шлюхе, отняли возможность подработать, а под конец и морду набили. Да случись такое на самом деле, он ярославскому кабану накостылял бы по первое число! Шины бы пропорол на его фуре! Навек бы запретил показываться в здешних местах.

На второй день призрак жука-великана пугал уже не так сильно. Гораздо хуже казалась тошнотворная таблеточная жизнь. Трудно сказать, зависела ли мерзотность этой жизни от дневной выработки в штольне, но в любом случае Харитон отправился дробить камень, надеясь на счастливые сны. Весело ему работалось в этот день. Зримо представлял Харитон, как удар кайлушки приходится в лобешник проклятому дальнобойщику и тот падает на кучу наколотого щебня. А Харитон, не глядя на замершую в ужасе Людку, садится в фуру и едет. Любой суд его оправдает, ведь это не он приставал к чужой жене. И фуру он не угнал, а довёз до места и сдал товар получателю в срок, а себе оставил самую малость, что там будет сверх накладной.

И начальство скажет: «Вот отличный шофёр, честный и расторопный, пусть он нам всё возит, а прежнего не надо, долой его без выходного пособия». Через родной город Харитон станет проезжать транзитом, разве что в «Паук» заглянет на час, выпить пивка. Пацанва, что тусуется в «Пауке», будет глядеть на него с восторгом, а Людку туда и близко никто не подпустит.

Рассказывают, что менты беспощадно чихвостят дальнобойщиков. Хоть бы и не к чему прицепиться, а штраф вынь да положь. Гребут, что с дойной скотины. Но с Харитона они хрен возьмут, у него все документы в порядке, и на машину, и на груз. А станут по-наглому наезжать, то получат кайлом в хайло. И пожаловаться не смогут: а не надо нагличать.

Здоровенный кусок породы, выбитый ловким ударом, едва не приложил Харитону в то место, куда он собирался отоварить наглого мента.

Харитон усмехнулся, протёр тыльной стороной ладони царапину под глазом, как раз там, куда пришёлся кулак дальнобойщика, и принялся выпихивать накрошенное в главный штрек. Не хватало ещё замуровать самого себя в этой норе.

По мере того, как тело наполнялось усталостью, призрак жука не то чтобы замаячил отчётливее, но просто в штольне стало страшновато. Удары кайла гасли в ватной тишине, и чудился скрип хищного сверлильщика.

Вскоре само собой оказалось, что Харитон уже не работает, а сидит на топчанчике и с тоской разглядывает таблетку, сиротливо лежащую на столе. Засыпать без таблетки было страшно. Жук, хоть и пришёл во сне, но внушил непреодолимый ужас. А с таблеточкой — покажут какую-нибудь тошнотную гадость, в крайнем случае, по морде дадут. Так это дело бывалое, можно и перетерпеть. Жаль, воды не осталось, таблетку запить и хотя бы слегка смочить пересохшее горло.

Харитон откинул крышку унитаза, трижды спустил воду, затем осторожно смочил мизинец и попробовал сортирный слив на вкус. Рот обожгло горечью. К тому же у жидкости был мерзейший привкус какой-то дезинфекции. Даже зажав в кулак брезгливость, пить это было нельзя.

Теперь всё стало ясно и несомненно. Его собираются уморить здесь, но не сразу, а потихоньку, любуясь конвульсиями и отсекая надежду. Умрёт он не от голода, мазь-перемазь худо-бедно поддерживает силы, а от обезвоживания. Два стакана воды в день, в одном помещается граммов двести, в другом — триста. Итого — пол-литра воды в день. Этого слишком мало, особенно когда приходится колоть камень. Единственная надежда — вволю напиться во сне. И, конечно, поесть.

Харитон запихнул в рот таблетку, но, как ни старался, всухую проглотить не смог. Так и уснул с таблеткой под языком.

 

* * *

 

— Не лезь, — строго предупредил Харитон. — Ещё успеешь.

Не торопясь натянул нитяные перчатки, без которых не подходил к пульту управления гидравликой. Перчатки были копеечные, но грязновато-белый цвет позволял Харитону утверждать, что он работает в белых перчатках. Пневматические захваты поползли вверх, превратив «Сканию» в подобие динозавра, которому давно пора вымирать. Следом поршни помощнее принялись поднимать кузов. Прессованный мусор посыпался из бункера на землю.

Харитон вооружился палкой с гвоздём на конце и начал выбирать из кучи алюминиевые банки из-под пива и лимонадов. Немного их попадалось, ох, как немного!

Яхша, покорно стоявший в сторонке, чтобы не мешать Харитону снимать сливки с мусорной кучи, робко подошёл и вытянул из-под картофельной шелухи разбухшую книгу в бумажной обложке.

— Зачем она тебе? — спросил Харитон. — Её и за рубль никто не купит.

— Себе оставлю. Книга — источник званий.

— Чего?

Яхша набычился, но ответил:

— Книга — это неиссякаемый источник живой воды. Без книги душа иссохнет. Это кто-то великий сказал, я только забыл, кто.

— Ну-ка, покажь, что у тебя за источник… — Харитон забрал книжку, прочёл надпись на обложке: «Библиотека молодого рабочего». — Это ты, что ли, молодой рабочий? Да ты рабочим отродясь не бывал, и молодым тоже. Ты тут на свалке и завёлся сам по себе, как гнойный глист.

— Неправда это, брешкотня твоя. Я книжки читаю, у меня в сторожке их до хера, штук десять. А ты когда последний раз книгу читал?

— Я их и в школе в руки не брал. С учебника спишу, русичка всегда законный тройбан поставит. А ты, значит, читаешь эту макулатурку. Как тут? — Харитон, не глядя, распахнул книгу, запинаясь, прочёл: «От лиры искры побежали и все-дро-бя-щею струёй, как пламень божий, ниспадали на чёла бледные царей». Рехнуться можно. И не склад, и не лад, поцелуй корову в зад. Вот ты мне скажи, как надо говорить: бледные чёла или чела?

— Бледные чёла, — после некоторого раздумья ответил Яхша. — Проверочное слово: «чёлка». У лошадей чёлки, а у царей — чёлы.

— Ну ты профессор! — Харитон вернул Яхше книгу. — Держи, наслаждайся. А у меня дела.

Харитон каблуком расплющил собранные банки, покидал их в пластиковый пакет, опустил всю гидравлику, вернув мусоровозке нормальный вид, стянул белые перчатки и уехал, не попрощавшись с Яхшей.

Городская свалка находилась километрах в пяти от города. Ехать было недалеко, так что за день Харитон успевал сделать пять рейсов. В гараже Харитон предпочитал без нужды не появляться, припарковывал мусоровоз около дома. На сегодня работа была закончена, Харитон ещё заехал к Хап Хапычу, который принимал алюминиевые банки по сорок копеек за штуку. Добыча сегодня была — сущие слёзы, и на одну баночку пива не хватит, но не везти же собранное домой, Анна это дело не одобряла.

Хапыч по-прежнему занимался металлоломом, хотя даже поток чёрного металла значительно сократился. Хапычу было давно за семьдесят, и он сам словно покрылся ржавью, но дела не бросал.

— Не жирно ты теперь возишь, — приветствовал он Харитона. — А у меня, смотри, грейфер на портале устанавливают. Обойдусь теперь и без магнита.

— Грейфер обмыть надо, чтобы не ломался, — намекнул Харитон. — С тебя причитается.

— Обмоем, — согласился Хапыч, выуживая невесть откуда банку «Балтики номер семь». Вскрыл банку, отхлебнул и закончил фразу: — А тебе — нельзя, ты за рулём.

— Жмот ты, Хапыч! — истово произнёс Харитон. — Тебе о душе думать пора, а ты гребёшь и гребёшь. Куда тебе? В гробу карманов нет, с собой не заберёшь.

— Найду куда. Но уж не тебя поить. В Фонд мира отдам.

Харитон плюнул и ушёл, как говорится, несолодно хлебавши. И уже садясь в мусоровозку, увидал Людку. Людка, с которой Харитон так и не удосужился развестись, покачиваясь, брела по улице.

— А, муженёк! — проорала она, заметив Харитона. — Иди сюда, муженёк, я тебя, падлу, приголублю!

Харитон завёл мотор и газанул что есть мочи. Мусоровозка аккуратно въехала в выбоину на асфальте, с ног до головы окатив Людку грязной водой.

— Вот тебе! — мстительно процедил Харитон и уехал, провожаемый бессильным Людкиным матом.

Мусоровозку Харитон оставил около дома. Не хотелось так сразу показываться на глаза Анне, но пивасиком разжиться не удалось, в кармане брякало лишь несколько рубликов, вырученных за собранные банки. А чтобы угостил кто, этого нынче не водится. Прошли времена, когда куча народу гуляла за Харитонов счёт, после того, как ему удавалось провернуть удачное дельце. Последний раз такое случилось, дай бог памяти… он ещё на заводе работал. Они с мужиками своротили с фундамента здоровенный строгальный станок и определили его Хапычу в металлолом. А чего такого, всё равно он без дела стоял и старый был, как не знаю что. Немецкий ещё, после войны привезён в счёт репараций. Кому такой нужен? Только Вторчермету. Мало ли, что станок был в рабочем состоянии: немецкие станки вообще никогда не ломаются, так что же их после этого, не трогать?

Но бабка в проходной раскудахталась: «Да что же вы творите? Мы после войны завод девичьими руками восстанавливали, а вы грабите, хуже фрицев!». Харитон ей так прямо и ответил: «Умолкни, дурында. Ты свою пенсию получаешь и на проходной ни хрена не делаешь, а деньги тебе капают. Дай и другим заработать». Но бабка не успокоилась, поднялся скандал, и Харитона с завода выперли. А там ещё было столько невывезенного!

Харитон после этого устроился в Спецтранс. Машину ему выдали новую, но в плане халтуры напрочь бесперспективную. На ней он и мучился с тех пор, а былые приятели поразбежались, что тараканы от кипятка.

В доме Харитона встретил отчётливый запах супа на говяжьей тушёнке. С детства этот аромат был ненавистен ему. Разбухшие в супе макаронины и волокна говядины… Но Анна, похоже, ничего другого варить не умела. Зато в «Пауке» сейчас подают харчо. Его специально готовят для чёрных, которые захватили весь городской рынок. Азеры кушают харчо, а простому человеку остаётся облизываться.

— Пришёл? — встретила Харитона Анна. — Давай быстренько — в душ и обедать.

Спорить, отстаивать своё мнение не имело смысла. Это Харитон понял давно и прочно. Прошаркал в ванную, разделся, включил душ. Надо же такое придумать: мыться в душе каждый день! Ей, видите ли, кажется, что от Харитона воняет помойкой. А он, между прочим, работает в белых перчатках, а не как Яхша и прочие забулдыги, что кормятся при свалке.

Вода из душа текла холодная. Мыться не хотелось, хотелось пива.

 

* * *

 

Очнувшись в камере, Харитон едва не завыл от обиды. Скорей назад, в дурацкий сон, а там прыгнуть под струи душа и глотать, глотать жёсткую, пахнущую железом воду. Потом наскоро вытереться и бежать на кухню, где ждёт налитая до самых краёв тарелка супа. Суп жирный, на кастрюлю пошла целая банка тушёнки, суп густой, с кубиками картошки, с морковочкой и разваренным луком. Сейчас он и варёный лук съел бы с восторгом! Склизкие макаронные звёздочки или разбухшие вермишелины, похожие на варёных глистов… да мало ли на что они похожи, зато они глотаются сами собой, только успевай ложкой грести. И главное, не забыть взять добавки. Но нет, эти твари разбудили его в самый последний миг.

Харитон смочил горло глотком воды, привычно вылизал тарелку. Конечно, это не раскисшие макароны, которых так захотелось после безобразного сна, но всё же какая-то еда. Допил воду из большого стакана, кинул на язык таблетку и захлебнул из малого. Свернулся на топчане, мечтая, что сон продолжится.

Сна не было ни в одном глазу. Вместо обеда вспоминались новые этапы дрянной жизни, представленные тюремщиками. Казалось бы, ниже опускаться некуда, но, нате вам, работа на заводе уже кажется сияющей вершиной по сравнению с должностью мусорщика. И дряно, и погано, и возможностей подработать никаких. Думал ли, что придётся собирать банки, которые прежде небрежным щелчком отправлял на обочину?

 

И как его угораздило сойтись с Анной? Она же старуха, лет, наверное, на пятнадцать старше его, и на морду страшна, как атомная война. Сын у неё почти взрослый, хорошо хоть во сне он не появился. Прежний муж Анны работал на лесоповале, не то трелёвщиком, не то чикировщиком. Работа спокойная, это вальщики, случается, гибнут, а он-то смерть где нашёл? И быть бы Анне матерью-одиночкой, но она неясным случаем захомутала Харитона, и хотя пожениться они не могли, с Людкой-то Харитон так и не развёлся, но жизнь Анна наладила семейную, выпутаться из которой не получалось, да и не больно хотелось.

Харитон затряс головой. Да ну, не было этого и быть не могло. Это тюремщики насылают видения, смеются над ним, подлюки. Но он ещё покажет, как надо жить.

Уснуть и пообедать, хотя бы во сне, не удалось. Извалявшись без толку, Харитон понял, что ни хавки, ни воды не получит, пока не отработает урок в известковой штольне. Кряхтя и постанывая, поднялся, прошёл в забой. Первые удары были немощны и нерезультативны, потом втянулся в работу, на пол посыпалась крошка, в глаза полетела пыль. Обстучал ступеньку, взгромоздился на неё, начал обрабатывать нависающий свод. Всё выше, и выше, и выше, на целых двадцать сантиметров.

Устал, решил, что на сегодня достаточно. Из большого стакана сумел добыть каплю воды, которой не хватило даже, чтобы смочить рассохшийся язык.

Свернулся на топчане наподобие сдохшей собачонки и, наконец, уснул.

 

* * *

 

— Слептов Харитон, — проговорил Харитон в окошечко, хотя кассирша, конечно, знала, кто он такой, и зарплату выдавала, не требуя документов. Но на этот раз денег не оказалось.

— Ваша зарплата уже получена, — объявила кассирша.

— Как? Кем? — возмутился Харитон.

— Вашей женой. От неё заявление было, что вы денег в семью не приносите, всё пропиваете. Вот директор и распорядился зарплату выдавать под расписку ей, — кассирша показала ведомость, где напротив Харитоновой фамилии стояла аккуратная подпись Анны.

— По какому праву?! — взвыл Харитон. — Она и вовсе мне не жена, так, сожительница. И она ещё будет на мои денежки жировать? Я не согласный!

— Вот уж не знаю, жена она вам или кто ещё, но только у вас каждый месяц по четыре, а то и пять прогулов: после аванса и после зарплаты. Директор сказал: не бросите пить — уволят по статье. Покрывать вас больше никто не будет.

— Я один на весь город! Без меня не обойдётесь!

— Ну-ну… Это «Скания» одна на весь город, а на ваше место — семеро в шляпах. Так что скажите спасибо жене, или кто она там. Директор сказал, что работаете вы до первого прогула. И чтобы пьяным никто вас на машине не видел.

Побитым псом Харитон вышел из управления Спецтранса. И, как специально, встретился с Анной, которая не иначе как поджидала его.

— Деньги давай, — мрачно потребовал Харитон.

— Харчик, я же тебя по-хорошему просила…

— И не смей меня так называть!

— Хорошо, не буду. Но ведь я тебя по-хорошему просила: поедем, закодируешься, и всё у нас будет прекрасно.

— У меня и так всё прекрасно. Я и вовсе не пью.

— Как же, не пьёшь, только в глотку льёшь. С каждой получки в запой уходишь. Раньше так не было, а теперь не просыхаешь. Дождёшься, что тебя с работы выгонят или переведут с лопатой мусор разгребать.

— Да кто меня выгонит?

— Выгонят, Харчик, ещё как выгонят. Меня ваш директор вызывал, как в школу вызывают родителей всяких неслухов. Директор мне и сказал, чтобы я заявление писала. А иначе, говорит, выпрем по статье.

— Вот, значит, оно как… Но ты деньги-то давай сюда.

— Нет у меня денег. Я их Антону отдала, у него целее будут.

Ещё одна головная боль: Аннин сын. Вырос шкет, силу почуял и строит из себя хозяина. Анну теперь и пальцем не тронь, сынуля заступится. Сам ещё не зарабатывает, стипендия в колледже такая, что Харитон на пивных банках больше выколачивает, а семейный бюджет в кулаке держит и родному отчиму копейки не даёт.

Выгнать бы их обоих на хрен, только не получится, дом-то Аннин. И самому не уйти, материн дом завалился, и жить там нельзя. Когда мать померла, Харитон и не помнил, знал только, что всё имущество до последней сковородки перетаскал к Хапычу, а деньги потом куда-то растворились. Если бы в доме жить, то он бы ещё постоял, а так осталась развалина, и на дрова никто не возьмёт.

Харитон стоял потерянный, не зная, что сказать. Анна полезла в кошелёк, вытащила сотенную бумажку.

— На вот тебе, на карманные расходы.

Харитон хотел вскинуться, гордо ответить, но сник и взял сотняжку.

Вот тебе и отдохнул с получки! Расщедрилась благоверная на баночку пива, словно ничего больше в жизни он не заслужил.

 

* * *

 

Харитон не мог вспомнить, сколько прошло дней, занятых долбёжкой, и ночей, исполненных бестолковщины. Сны уже не оскорбляли и не обижали. Его просто мотало из злого, неправдоподобного сна в злобную подземную явь. Есть уже не хотелось, и даже пить не очень. Смутно вспоминалась слышанная где-то фраза: «Неиссякаемый источник живой воды». Где тот источник? Харитон радовался, что в его норе нет зеркала. Страшно было бы взглянуть на себя. Иногда он разглядывал свои руки, исхудавшие до того, что у скелета краше. Никуда прорубиться Харитон уже не надеялся, работал лишь потому, что знал: иначе уснуть не получится. Сны Харитон тоже ненавидел, стараясь не запоминать, и они покорно забывались, оставляя в памяти отдельные, особо издевательские моменты. Но Харитон знал, что всё это неправда и настоящая жизнь будет совершенно другой.

Анну он бросит к чертям собачьим, а сам женится на молодой и красивой девушке. Антон, сопляк, привёл в гости девчонку, с матерью познакомить. Девочка красивая до изумления, Антону на такую даже издали смотреть нельзя, а он губы раскатал, щенок. Вот на ней Харитон и женится, жить они станут по-настоящему хорошо, а Антон пусть слюни глотает. Работать Харитон станет шофёром на шаланде: возить в Москву и Питер строительные вагончики, которые колотят на Деревообрабатывающем. Один вагончик в кузове, другой в прицепе. Заработки там хорошие, хватит и на жизнь, и на отдых. На обратном пути можно какой-нибудь левый груз зацепить — тоже прибыток.

Главное, избавиться от подземной мутотени и от безумия, рождённого таблеткой.

Харитон разлепил глаза, для чего пришлось протереть их тыльной стороной ладони, с трудом поднялся, склонился над столом. Все силы уходили на то, чтобы не вспоминать, что привиделось на этот раз. Наверняка, опять какая-нибудь пакость. Лизнул перемазь, сморщился. Было бы чем — стошнило бы. А так пустой желудок только конвульсивно сжался.

Потом, все дела потом. Сейчас главное — избыть барщину, без которой его даже в воображении не выпустят из одиночной камеры. Качнулся в сторону штольни, раз и другой врубился в известковую плиту и вдруг обнаружил, что сидит на ступеньке, прислонившись тяжёлой головой к стене.

Руки чужие, ноги чужие, своя только усталость. Харитон чувствовал, что засыпает, здесь, во владениях жука-людоеда, не выполнив дневной нормы по прокладке тоннеля, ведущего никуда. И, главное, не проглотив спасительной таблетки. Таблеточки…

Глаза неудержимо слипались. Кайлушка выскользнула из рук и забрякала по вырубленным ступеням.

 

* * *

 

Белый потолок нависал над ним, и не было там ни единого следа от удара кайлом. Ещё над головой на металлическом штыре висела банка, из которой по трубочке медленно стекали капли. Харитон с трудом скосил глаза и увидал, что рядом сидит Анна.

— Очнулся, — сказала Анна. — Теперь пойдёшь на поправку.

— Нет уж, — прошептал Харитон. — Бобик сдох.

— Нельзя так говорить. Доктора тебя на ноги поставят.

— Жил Харчик, сдох Харчик. И не было у него в жизни ничегошеньки.

— Как это не было? Мы же с тобой вместе жили, не хуже других. Как все люди жили.

— Как люди, — беззвучно повторил Харитон, уплывая в небытие. — Всю жизнь в стену долбился, и всё впустую.

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх