DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики


Алексей Жарков «Фан рё»

Англичанина зовут Хэнк. Правда, теперь уже не зовут, а звали. Так что напишу-ка я, что англичанина звали Хэнк, и эта история случилась с ним в Гонконге. Да, в том самом Гонконге, который одновременно и остров, и страна, и крепость, и город. А еще два коротких слова — Хон Кон — как вдох и выдох, когда вроде слышится что-то — то ли топот копыт под шелест стальных доспехов, то ли прощание стрелы с тетивой, а может, и стук ползущего по Хэнесси-роуд двухэтажного трамвайчика, старого и до трясучки медленного.

Гонконг — это два мира в одном — Европа и Азия, Англия и Китай. Новый порядок и старая мудрость. Две философии, словно две разноцветные жидкости смешиваются в Гонконге, как вода и масло в плывущей по морю запечатанной бутылке. Суета и порядок живут в Гонконге на равных. Где-то больше одного, где-то другого. Порядок обосновался на острове Гонконг, а суета — на земле через пролив, что ближе к Китаю. После Второй опиумной войны этот кусочек Поднебесной достался англичанам и теперь называется Коулун. Так он на девяносто девять лет попал под тень британского Юнион Джека и выглянул из нее лишь однажды, во время Второй мировой войны — поклонился японцам и был заново накрыт трехцветной тенью британской короны. Так что англичанин, которого звали Хэнк, явился сюда уже не как полноправный гражданин могучей британской метрополии, а как покладистая туристическая овечка.

Обычный турист, каких бродят по улицам Гонконга несчетные тысячи. Шатаются туда-сюда, выпучив глаза от удивления. Хэнк не был исключением, уставился — вид вьетнамского торговца фруктами напомнил ему бандитские доспехи камбоджийских мигрантов, которые он видел в музее полиции Гонконга. Экипировка из старой одежды и мусора, что-то среднее между картонными доспехами школьников и советским скафандром. Запоминающееся изделие, стоя перед которым он познакомился с Катериной — девушкой из далекой и непонятной России. Это случилось два дня назад, она сидела на полу с листом бумаги и что-то рисовала карандашами.

— Что ты делаешь? — спросил тогда Хэнк.

— Рисую, — ответила Катерина.

— А почему не сфотографируешь? — удивился Хэнк.

— Не доверяю фотографиям.

— Неужели? — осмотрелся Хэнк, удивляясь еще сильнее. — Все тут собираешься зарисовывать?

— Нет, — вздохнула Катерина, — на этом закончу.

— А потом что?

— В центр. — Она отложила синий карандаш, взяла серый, задумалась на секунду и добавила: — Надо бы съесть что-нибудь.

— Здорово, — улыбнулся Хэнк, — можем и вместе, я тоже есть хочу.

— Даже и не знаю, — задумчиво отозвалась девушка, накладывая штриховку на круглый щит из крышки мусорного бака, — если дотерпишь.

Два дня назад, всего два дня, а будто всю жизнь знакомы. Так ему и показалось. Продавец фруктов нервно поправил шляпу и с недоверием посмотрел на англичанина: чего уставился?

— Выбрала? — спросил Хэнк, переводя взгляд с продавца на Катерину. Она копалась с кошельком, выуживая мелочь.

— Ага. Анону будешь?

— Не знаю, она живая?

— Дурачок, — улыбнулась Катерина, — она вкусная.

После этого они перебрались на пароме на Коулун и там, ближе к вечеру, в толпе на перекрытой по случаю базара улице, Хэнк ее потерял. Прошелся взад-вперед, присматриваясь к лицам, пожалел в который раз, что не подключил телефон к местной сотовой сети, а затем, говоря по-русски, просто плюнул. Решил, пусть сама ищет (раз такая шустрая), и направился в сторону отеля. Не своего, разумеется, в сторону ее отеля.

Дорогу он знал, это было недалеко, два квартала на запад и пять на юг. И его воображаемая красная линия маршрута легла как раз у подножия одного необычного ресторанчика. Когда вчера они гуляли здесь с Катериной, их внимание привлекла очередь. Небывалое явление, длинная и неровная, она начиналась за стеклом ресторана, проходила через темный непрозрачный тамбур и, будто червяк из гнилого яблока, неряшливо вываливалась на улицу из других черных лакированных дверей. Очередь состояла целиком из гонконгцев: одни шумно общались, другие тыкали пальцами в смартфоны, третьи глазели на прохожих.

— А за чем вы стоите? — спросила тогда Катерина.

— Рисовые горшочки, — приветливо улыбнулся китаец.

Хэнк присмотрелся: столики заставлены, и на них действительно есть какие-то горшочки, и белый пар валит из них, а какой-то жующий китаец, щурясь от удовольствия, хищно ковыряется в нем своими палочками.

— Вкусно, очень вкусно, — закивал улыбчивый парень с широким лицом.

— И долго стоять? — поинтересовалась Катерина. — Часа два, наверное?

— Нет, не долго, — китаец испуганно замахал рукой, — нет, нет, не два часа, гораздо меньше.

— Час?

— Меньше, меньше часа, — снова замахал китаец, — стоит того, рис очень вкусный, самый вкусный рис в Хон Кон.

Это стрела срывается с тетивы — хон, и с прощальным вздохом вонзается в плоть — кон. Хэнк прошел мимо, но через квартал передумал. А что, если Кэт пойдет этой же улицей — тогда, стоя здесь, он заметит, как она возвращается в отель. Хэнк вернулся, встал в очередь и, решительно презрев собственную жадность, отправил смс со своего британского номера: «Стою в очереди за рисовыми горшочками». Щуплый невысокий парень с рюкзаком в виде фиолетовой панды мялся прямо перед ним. Хэнк огляделся: он стоял под небольшим навесом, на не слишком ровном асфальте с пятнами от чего-то темного. Узкая улица с движением в обе стороны. Сухая согнувшаяся пополам женщина в сандалиях и в бриджах толкает тележку прямо по проезжей части, по встречной, машин мало, в основном такси, красные «Тойоты» с наклейкой о количестве доступных посадочных мест. Едут медленно, терпеливо объезжая пешехода, ковыляющего с телегой. Остальные идут по тротуарам. Хэнк повернулся спиной к фиолетовой панде и приподнялся на цыпочках — не плывет ли где-нибудь белая шапочка Кэт, покачиваясь, как лодочка на волнах. У нее была особенная шапка и неповторимая пружинистая походка, одно дополняло другое, и Кэт выходила в воображении Хэнка похожей на симпатичного гномика. Или на гномиху, если быть окончательно точным.

Выход из ресторана — дверь на другом конце стеклянного аквариума — изверглась очередной порцией довольных китайцев. На одном синяя куртка, модные темно-синие брюки и лимонного цвета кроссовки, на другом — то же, но другого цвета, третий в каком-то огромном черном плаще, с высоким воротником и огромными пуговицами. Немного постояли и ушли. Многоножка очереди зашевелилась, завибрировала, растрепалась от пингвиньих переваливаний и сделала единственный шаг всеми тремя дюжинами своих человеческих лапок.

— Ты откуда? — спросил хозяин фиолетовой панды, оборачиваясь к Хэнку.

— Я? — удивился Хэнк.

— Да. Ты.

В английском языке нет разницы между «ты» и «вы», так что это не грубость. Паутину улиц Гонконга пропитывают два языка — кантонский и английский. Любой житель города может запросто приклеиться к туристу с подобным вопросом, на него, как на приманку, запросто ловится практически любой иностранец.

— Я? — ответил Хэнк, — Я из Уэтерби, Йоркшир.

— Йорк?

— Нет, графство Йоркшир, Йорк — это другой город, а я из Уэтерби.

— Это в Англии? — спросил китаец с интересом, он уже повернулся к Хэнку полностью, а за ним на Хэнка уставились другие улыбчивые ребята из очереди. Сотня зубов заблестела холодным льдом ресторанной подсветки.

— Да, это в Англии, — подтвердил Хэнк и сделал шаг.

Очередь продвинулась вперед и подобралась к застывшей у тротуара самодельной телеге, напоминавшей скелет довоенного шкафа на колесиках от магазинной тележки. По дороге шелестели машины, за ними, на противоположной стороне улицы, мельтешил голый по пояс коротышка. Он брал плетеные корзины, раза в два шире, чем сам, и водружал их на длинную телегу с основательным днищем из четырех скрепленных между собой деревянных поддонов. На отполированной до металла ручке его телеги висела шкурка от матраца, похожая на засаленный полосатый мешок. Мимо Хэнка промелькнуло яркое пятно, он проводил его взглядом — нет, увы, не Кэт.

— Как тебя зовут?

— Хэнк, а тебя?

— Гуань, — весело отозвался китаец. Странный звук, будто ножом по точилу — гуань, гуань, гуань.

— Я тоже Гуань, — заявил другой. Еще один проход ножа.

— И я тоже, — вспыхнул мерцающей улыбкой третий, — я тоже Гуань.

— Мы здесь все Гуани, — подтвердил парень с фиолетовой пандой за спиной и продолжил, растягивая слова, будто проверял остроту ножа пальцем: — потому что мы стоим в очереди в ресторан Гуань!

И все рассмеялись, переглядываясь.

— Неужели? — саркастически ухмыльнулся Хэнк.

— Да, это ресторан Гуаня, — кивнул самый первый Гуань, — рисовые горшочки здесь самые вкусные во всем Хон Кон.

— Очень на это надеюсь, — сглотнул Хэнк, — а то уж и есть как-то хочется.

— Да, есть очень хочется, — подхватили Гуани и опять развеселились, — да, да, очень хочется есть.

Хэнк обернулся, не идет ли Кэт. На улице холодало, машин становилось меньше. Улица из серого лоскутного бетона перед перекрестком вдруг показалась Хэнку особенно богатой на разнообразные автомобильные пятна и посеревшую ободранную разметку. Чугунные крышки люков, натертые до мрачного блеска, переливались огнями витрин и походили на лужи. С каждой новой минутой вечера, наступавшего на пятки его ожиданиям, воздух все сильней пропитывался искусственным светом. Закат уверенно преодолел огненно-медный оттенок и, утонув за горизонтом, уступил небо над драгоценными искрами включенных на ночь небоскребов черничному йогурту наступающей ночи.

— Ты давно здесь, Хэнк? — спросил англичанина ближайший Гуань.

— Минут пятнадцать, — отозвался англичанин и снова обернулся. За ним пристроились еще четверо улыбчивых китайцев. Три парня и одна девушка. На одном из них был длинный черный плащ с огромными пуговицами, а бледное лицо пряталось за высоким стоячим воротником, как белая подвижная личинка в деревянной расщелине.

— А давно ты в Хон Кон? — посмеявшись над шуточкой Хэнка, спросил другой Гуань.

— Недельку.

— А сколько еще собираешься пробыть?

— Зависит от того, как скоро меня здесь покормят.

Гуани снова рассмеялись. Глядя на их веселые лица, Хэнк вообразил, будто солнце не спряталось только что за горизонт, а рассыпалось на эти ослепительные осколки улыбок и продолжает светить ему в лицо. Кэт никак не появлялась, может быть, она не получила его смс, или жадничает ответить, или обиделась, или забыла телефон в номере… а сколько сейчас времени? Хэнк поднял глаза в поисках каких-нибудь уличных часов, рожденных в симбиозе с градусником или рекламой сотового оператора.

Разобрать тяжело, все мигало и переливалось, большинство вывесок были на китайском. На уровне взгляда прохожего слишком ярко, чуть выше — со старых стен облезала серая штукатурка, отшелушиваясь, точно старая кожа. В прочих местах закопченные плесенью углы пытались укрыться за яркой вывеской, возвышавшейся обычно до четвертого, «смертельного»1 этажа. Одна вывеска — с шестью белыми иероглифами на красном и желтой стрелкой — и другая с тремя красными иероглифами. Стрелка тянулась вверх, будто за угол, где у основания ремонтируемого здания отдыхал бетонный прямоугольник — вход в метро. Из паутины бамбуковых палок, сплетенной строителями в леса, светился его красный логотип, он походил то ли на паука, то ли на застрявшую в бамбуковых лесах муху.

— Тебе нравится Хон Кон?

— Хон Кон нравится, а вот Монг-кок не очень, — ответил Хэнк, выуживая из брюк смартфон и проверяя часы.

— Не очень? — хором отозвались Гуани. — Почему?

— Слишком суетно, — отозвался Хэнк, — я из маленького города, мне к этому надо привыкать. У нас так разве что в Лондоне, да и то не везде.

— Не нравится Хон Кон?

— Нравится, нравится мне ваш Хон Кон. — Хэнк похлопал парня по черному плащу. Что-то тревожное было во всем этом. И этот плащ его, и эти их цветастые рюкзаки.

— Ты здесь один?

— А что ты делаешь в Хон Кон?

Они выпускают свои стрелы одну за другой — хон, хон. И те летят прямо в сердце.

— У меня отпуск, — попадает одна, кон.

— Один здесь? — хон.

— Да, — кон, вторая в цель. — Можно и так сказать.

Полуголый коротышка закончил с погрузкой и, навалившись на матрац, потолкал свою телегу по улице. Взглянул на Хэнка, и англичанин заметил маску на его лице — матерчатую, в разноцветную полоску, закрывающую нижнюю половину лица, и осуждающий испуганный взгляд над ней, и недобрые узкие глаза блеснули рикошетом снежных рекламных искр.

— Ты здесь с подругой?

— Да, с подругой, — Хэнк заглянул за спину Гуаня в черном плаще, — вот она как раз должна подойти.

— Она тоже из Объединенного Королевства?

— Нет, она из Москвы.

— О, из Москвы? Она русская?

— Да, — вздохнул Хэнк, делая очередной шаг вместе с очередью, — выглядит весьма русской.

Из ресторана продолжали выходить довольные и, по всей видимости, сытые посетители, дверь то и дело открывалась, и нервный городской ветер щедро угощал очередь запахом экзотических специй. Вот-вот, еще немного, пара шагов — и уже тамбур, а за ним — волшебное гастрономическое приключение.

— Вы познакомились в Хон Кон?

— Нет, в музее.

— В каком музее? У нас в Хон Кон много музеев, — самодовольно объявил один Гуань.

— Да, самый интересный исторический, — сообщил другой.

— Там много про войну, — добавил третий.

— Ну, — отозвался Хэнк, — в каком-то смысле тот музей тоже был историческим.

— И ты знаешь, кто такой Гуань, в честь которого назван этот ресторан?

— Надо же, он в честь кого-то назван, — произнес Хэнк, поднимая глаза на пылающий над входом иероглиф, — а ведь сразу и не скажешь.

— Позволь мне рассказать, — улыбаясь, произнес ближайший к Хэнку китаец, тот, что с фиолетовой пандой за спиной.

Тяжело вздохнув, Хэнк в очередной раз обернулся в поисках Кэт. Но в том шумном удивительном фейерверке рекламных вывесок, рвущих в клочья всякую последовательность событий и движений, ее вряд ли удалось бы разглядеть, и он невежливо уткнулся в телефон.

— Это случилось во время второй опиумной войны, — начал рассказывать Гуань в черном плаще, у него, кажется, был самый качественный английский. — Город, в котором жила семья Гуаня, не защищался. Этот город не оборонял китайский гарнизон, который сражался бы до последней капли крови, нанося наступавшему противнику какой-нибудь ощутимый урон. Обычный крестьянский городок, скорее даже деревня. Так что у англичан не было никаких оснований ненавидеть его жителей.

— Хорошо, — делая очередной шаг, сказал Хэнк, — что же было дальше?

— Английских солдат было очень много, и они были хорошо вооружены, — продолжил Гуань с фиолетовой пандой, — Гуань Хуа-чэн, старший сын в семье, имел жену и троих детей. Кроме этого, в доме жили его братья со своими женами и детьми, и всего их было в доме двадцать человек, вместе с родителями, которые были тогда уже старыми и мудрыми.

Очередь продвинулась еще и приблизилась к лакированной двери. Перед ней стояла, чуть кренясь, высокая фиолетовая урна, в меру симпатичная и не по-азиатски аккуратная. «Окажись такая где-нибудь в Лондоне, — подумал Хэнк, — непременно бы выделилась, в Лондоне урны такие строгие и важные, как джентльмены в черных пиджаках, а эта яркая, фиолетовая, но здесь ее почти не заметно». За дверью был обычный для ресторанов тамбур, что-то вроде прихожей.

— Свободного места в доме было совсем мало, — торопливо продолжил рассказывать китаец. — Три английских солдата пришли и увидели, что спать им негде, и выставили за дверь родителей Гуаня, старика и старуху, и двух его братьев, а сами заняли их место. Когда те стали возмущаться, искололи всех четверых штыками. Гуань хотел помочь, но англичане сломали ему ноги. На некоторое время он потерял сознание от боли, и очнулся, когда услышал женские крики. Рядом с ним лежал мертвый брат. Гуань пополз на крик и увидел, что в соседней комнате англичане насилуют его жену, он заплакал от бессилия и злости, но англичане лишь рассмеялись, когда увидели на его лице слезы. Солдаты были жутко пьяные. Старшие дети забились от них в угол, прижимаясь друг к другу, и старались, чтобы солдаты их не заметили. Когда за перегородкой раздался детский плач, один солдат заглянул туда и, увидев младенца, схватил свою винтовку и наколол ребенка на штык. После чего принялся расхаживать по дому, наблюдая, как из крохотного тела сочится и капает на пол кровь. Когда ему надоело, он стряхнул ребенка со штыка и вернулся к остальным. Но на этом их пьяные безумства не закончились. Наигравшись с женой Гуаня, солдаты заставили ее выпить очень много воды. Очень, очень, очень много воды. Они поили ее до тех пор, пока ее живот не раздулся, как шар. Гуань хотел им помешать, но они раздробили ему пальцы прикладами своих ружей и заставили его смотреть. Они положили его жену на пол, зажали ей руки и ноги, а затем один из солдат с диким воплем прыгнул ей на живот…

— Боже, Гуань, хватит, зачем ты мне все это рассказываешь? — скривился Хэнк.

Китаец снова спрятался за зубастой улыбкой:

— Гуань тогда поклялся, что если выживет, то обязательно им всем отомстит.

— Боже, какая мерзость, — выпалил Хэнк, — тебе следовало рассказать это после того, как я поем, тогда бы меня хорошенько вырвало.

Черная дверь открылась, и Хэнк нырнул под своды тамбура. Голос улицы стал тише. Теплый аромат ресторана еще сильней возбудил его аппетит. Следом за ним в тамбур набилось еще человек десять, их, несомненно, тоже звали Гуанями.

— Остаток жизни Гуань посвятил достижению своей цели. Но в те времена китайские власти защищали захватчиков-англичан от справедливого народного возмездия, и Гуаня ожидало одно разочарование за другим. Только ему удастся окружить крестьянами сотню английских солдат, так сжечь их не дает китайский наместник. Поймает Гуань солдата, убившего крестьянина, так судья того отпустит. И так постоянно. Но Гуань не сдавался. Как-то раз ему удалось поднять в одной из деревень настоящее восстание и даже уничтожить несколько десятков английских солдат, но маньчжурские власти вмешались и в этот раз — окружили и разоружили его отряд, а самого его казнили.

— Мне очень жаль, — закивал Хэнк, — очень. Действительно очень жаль, что так вышло с несчастным Гуанем.

— Однако Гуань все равно не сдался, — продолжил китаец, широко улыбаясь и кивая, — он решил подождать до лучших времен.

— Минуточку, — ухмыльнулся Хэнк, — ты же сказал, что его казнили.

— Верно, — закивал Гуань, — казнили. И в первое его восстание его казнили тоже, и во второе, и во все последующие, его казнили много раз.

— Наверное, его как-то несмертельно казнили, — предположил Хэнк, — или как?

Дверь наружу открылась, и в тамбур затолкались еще трое. Хэнка вдавили в одного из собеседников, от которого пахло чем-то кислым.

— Смертельно, — сказал Гуань, его лицо уже почти упиралось в нос Хэнка, — первый раз отрубили голову, второй раз закопали живьем в землю, третий раз ему отрезали нос, вырвали колени и отрезали стопы…

— О боже, хватит, мне же сейчас есть, черт бы вас побрал, хватит!

— Хорошо, Хэнк, но ты должен усвоить, что Гуань много страдал.

— Усвоить?! — скривился Хэнк. — Ну ладно, окей, я усвоил. Достаточно про Гуаня.

— И все это было из-за англичан.

— Да уж, темные были времена, — постарался улыбнуться Хэнк, глядя, как с лиц Гуаней сползает показушная радость.

— Верно, сейчас все не так, — согласился Гуань, — совсем не так.

И все кругом тоже закивали и завибрировали, Хэнк попробовал высвободить руку, но она застряла между фиолетовой пандой и чьей-то спиной в красной куртке.

— Гуань не сдался, он поднялся в горы, спустился в море, прошел по дну реки Янцзы. Он сильно изменился.

Мобильный телефон в кармане Хэнка звякнул прилетевшим смс. Кэт! Англичанин дернул вверх руку и, посмотрев на нее, разглядел на собственных пальцах какую-то лиловую слизь. Она обожгла кожу, как огнем, нахлынула боль, загудели ноги, защипало в паху, он был зажат Гуанями и не мог двигаться.

— Что за черт? — пошевелил губами Хэнк, выпучивая глаза на Гуаня, рот которого еще продолжал говорить, а лицо уже начало странным образом разъезжаться в стороны.

— Сильно изменился… он был один, а стал многими…

Лица остальных китайцев тоже начали меняться. Один из них, со стекающими вдоль растущего носа глазами, надувал ртом коричневый пузырь и бубнил в него что-то неразборчивое. Другой плюнул в раскрытый от изумления рот Хэнка, и тот почувствовал, как от чужой едкой слюны растворяется язык и потрескивают, словно попкорн, его зубы, как кислота разъедает его ротовую полость и язык стекает из дыры в подбородке по его шее. Когда коричневый пузырь лопнул, обдав лицо Хэнка едкой слизью, изо рта Гуаня потекла кровавая каша с копошащимися в ней белесыми сгустками. А лицо его сморщилось и поползло вниз, будто огромный носок, а на его месте возник желтый когтистый палец. Хэнк зажмурился, мотнул головой и увидел, что все Гуани превратились в эти скользкие желтушные пальцы, а сам он оказался зажат в тисках невероятно огромной сорокопалой руки, которая принялась сжимать его со всех сторон и давить. Заодно с нестерпимой болью его охватила обида. Это было до безумия несправедливо — он ничего им не сделал. Он был вежлив и улыбался. А сейчас он не мог ни пошевелиться, ни даже вздохнуть, и ему оставалось только ждать, когда его, наконец, раздавят. И ему стало чертовски себя жалко, и захотелось плакать от этой чужой несправедливости и собственной фатальной беспомощности. Рука вокруг него сжималась, и боль усилилась — она пронизала все его тело, злая, чудовищная, невиданная боль. Хэнк открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика из него полезли кишки.

Через пять минут Кэт подошла к ресторану и презрительно покосилась на очередь. Она прислонилась к стеклу и, подняв руки, чтобы не бликовало, бегло осмотрела всех сидящих за столиками китайцев: ни одного нормандского подбородка, такого, чтобы висел кирпичом под длинным худым носом, да и вообще ни одного европейца. Катерина иронично хмыкнула и направилась в отель.

Пройдя квартал от ресторана, она зачем-то обернулась и увидела, как оттуда выходят довольные и сытые китайцы. Один в длинном черном плаще, а у другого рюкзак за спиной — дурацкая фиолетовая панда. Они покрутили головами и почему-то снова встали в очередь.

«Странные», — подумала Кэт.

Странный он, добавлю я, этот их англо-китайский Хон Кон.

_____

[1] «Четыре» по-китайски звучит и пишется так же, как иероглиф «смерть», так что четвертый этаж не любят, он считается несчастливым.

Комментариев: 0 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)