ГОЛЕМ

 

Adam Millard, “Good for the Soul”, 2017 ©

 

Я проработала в Рэвенкрофте всего месяц, когда Генри Баркер поведал мне, что убил тридцать человек. Прямо так и сказал: «Я убил тридцать человек». Прозвучало так, будто он снова обгадился или попробовал курицу на обед вместо привычной говядины. Сперва, конечно, я подумала, что он шутит — смеется надо мной, оттого, что я в доме новенькая. Но что-то было в его глазах — физически ощутимое зло, и когда он поймал мой взгляд, то я, хотя и не желала ему верить, начала развивать эту тему: может быть, он не лгал.

— Вы убили тридцать человек? — спросила я. У слов на языке был странный привкус. Горький и какой-то неправильный.

Старик улыбнулся, и я заметила, не в первый раз, странные пятна у него на зубах. Генри Баркер, возможно, был самым большим неряхой в доме: его седые волосы спутались, как колючая проволока, а лицо усеивали родинки, бородавки и шрамы. Я всегда приписывала это старению: никто не в силах сохранить молодость, даже тренируясь каждый день на протяжении шестидесяти лет.

Но нет. Отвратительная наружность Генри Баркера не имела ничего общего с возрастом.

Он выглядел как убийца тридцати человек.

— Это тебя удивляет? — спросил он, причмокнув губами, будто хотел меня укусить. — То, что я смог это сделать? То, что, сотворив такое, я все еще здесь, в этой богадельне, а не за решеткой?

Я оглядела комнату, надеясь увидеть ухмыляющиеся лица — лица тех, кто знает о розыгрыше, лица тех, кому Генри Баркер рассказал о своей злой шутке. Я искала напрасно. Несколько жильцов в общей гостиной не обращали внимания на беседу в двадцати футах от них, и я была уверена, что поняла бы, если б их интерес к вязанию, телевизору и пазлам оказался притворством. Чтобы наблюдать за нами, нужно было отложить игры в сторону.

— Я бы удивилась, — ответила я, не в силах посмотреть ему в глаза, — если бы это оказалось правдой.

— О, это правда, — сказал Баркер. — Я честен, как никогда. Но не беспокойся. Это просто число, которым я горжусь. В ближайшем времени оно не изменится.

— Надеюсь, что нет, — ответила я, идя у него на поводу. Что мне еще оставалось? Выбежать из гостиной, крича как ненормальная? Влететь в кабинет Марты Таллингаст, заявляя, что серийный убийца смотрит «Пуаро»?

— Тридцать — прекрасное, круглое число, — добавила я и, услышав довольное кряхтение, ощутила теплое, кислое дыхание Баркера на щеке. — Тридцать один — уже не то, правда?

Я хотела встать и уйти, оставив Баркера наедине с его бреднями и детективом по телевизору, но моя работа состояла в том, чтобы развлекать жильцов, создавая впечатление, что им есть с кем поговорить в любое время.

Генри Баркер особенно требовал моего внимания, и я знала почему.

Он должен был исповедаться.

— Слышала когда-нибудь о Джеке Потрошителе? — спросил Баркер, и я наконец посмотрела на него. Лучше б не глядела — видит Бог! — ведь на его лице было блаженство, столь неуместное в разговоре о печально известном убийце. Почти восхищение; и все же, если Баркер не лгал, он обогнал Джека не на одну дюжину.

— Я не хочу говорить о Джеке Потрошителе, — сказала я, мечтая об одном — просто встать и уйти. — А вам лучше воздержаться от столь дерзких заявлений, Генри Баркер. Если Таллингаст услышит эту чушь, она свяжется с вашей семьей и скажет, что вы плохо себя ведете.

Я не знала, правда ли это. В действительности я почувствовала себя глупо, едва предположив такую нелепицу. На память пришли слова моего отца: «Съешь все овощи, Кэрисс, иначе приедет полиция и заберет тебя». Это была пустая угроза, и Баркер ее не боялся, так же, как я сама не боялась ареста из-за нескольких кусочков моркови и брокколи, оставленных на тарелке.

— Таллингаст! — сказал Баркер так внезапно и громко, что я едва не выпрыгнула из кресла. Озирая гостиную, я ожидала увидеть устремленные на нас взгляды и сморщенные от удивления лица жильцов, гадающих, что случилось, и не смогла поверить собственным глазам: никто будто бы и не слышал выкрика Баркера. Только я.

— Ты полагаешь, что здесь кто-нибудь заморачивается насчет Таллингаст и ее мыслей?

— Я уверена, она плохо подумает о том, кто берет на себя ответственность за гибель тридцати человек. — И снова яд, скопившийся во фразе, обжег мой язык. Я мечтала о стакане воды, о чем-то, что смоет отвратительный привкус этих нелепых слов.

— Знаешь, во что верю я? — Он вдруг склонился ко мне, и я почувствовала запах пота, блестящего у него на лбу. — Верю, что ты мне поверила.

Он оскалил пятнистые надгробья зубов еще раз, и, по какому-то странному наитию, я захотела их выбить. Захотела ударить его изо всех сил, чтобы он прекратил пороть чушь, ведь у меня было о ком еще позаботиться. Я не могла просидеть здесь все утро, обсуждая тридцать человек, убитых Баркером, успокаивая его, и в конце концов потратить день впустую.

— Я вам верю, — сказала я — мое замешательство меня выдало. Я знала, что беседа окончена. По крайней мере, так решила. — Послушайте, Генри…

— Хэнк!

— Послушайте, Хэнк, я должна посмотреть, как там другие жильцы, хорошо? — Мне было плевать, хорошо это или нет: он меня напугал и я просто хотела уйти от Генри Баркера подальше, прежде чем окончательно сойду с ума.

Старик улыбнулся — хуже любых слов. А когда он заговорил, оказалось, что улыбка — это только начало.

— Говорят, в признании — польза для души, — сказал он. — И мне действительно легче от нашей маленькой беседы, Кэрисс.

«Легче тебе, — подумала я. — Ну, хоть одному из нас».

Не говоря ни слова, я встала и медленно отступила назад, чуть не споткнувшись о расписанную цветами скамеечку для ног Эдит Морган. Отвернувшись наконец от ухмыляющегося старика, только что признавшегося в том, что он серийный убийца, я продолжала ощущать его взгляд, обжигающий затылок, как раскаленные угли.

Я вышла из комнаты через двойные двери и едва шагнула в коридор, украшенный картинами с изображениями старых жутких ферм и еще более жутких детей, как раздался голос:

— Он тебя напугал?

Я обернулась, увидев в конце коридора Маргарет Бекет, с мертвенным — ни кровинки — лицом. Она всегда была бледной, как фарфоровая кукла. Ее белую ночнушку раздувал ветер, не долетавший до меня.

— Вы снова открыли окно? — спросила я, решительно зашагав к ней. — Мы ведь уже это обсуждали, не так ли? Вы не должны его открывать ни при каких обстоятельствах.

— Он говорит правду, ты знаешь, — сказала Маргарет, когда я прошла мимо нее, в комнату, где обнаружила окно нараспашку и занавески из тюля, колышущиеся, как паутинки. Маргарет последовала за мной и теперь стояла в центре комнаты, ожидая, пока я закрою окно, чтобы продолжить разговор.

Когда мне наконец удалось справиться с рамами, я сделала мысленную пометку спросить Таллингаст, можно ли забить их насовсем. Впрочем, я была уверена, что какой-нибудь нелепый приказ Министерства здравоохранения не позволит этого сделать. Я обернулась к Маргарет.

— О чем вы? — хотя поняла ее. Прекрасно поняла, о чем она.

Я убил тридцать человек.

Я не знала, что есть на свете старики, способные так жутко улыбаться, но в Рэвенкрофте их было полно. Ангельская улыбка Маргарет открывала два ряда превосходных белых протезов.

— Хэнк — не плохой человек, — сказала она; ее голова покачивалась на шее, слишком тонкой, чтобы ее удержать. — Здесь есть и хуже. Много хуже.

Мой день шел от плохого к худшему, ведь подтверждались не только ужасающие заявления Генри Баркера — Генри, которого Маргарет Бекет считала ангелом в сравнении с остальными.

Здесь есть и хуже.

Много хуже.

Как бы то ни было, меня заинтриговали слова Маргарет, и я решилась расспросить ее:

— Что может быть хуже убийства тридцати человек?

Едва я спросила, Маргарет зашлась смехом:

— Ах, милочка, какая наивность с твоей стороны!

Она поплыла по комнате, будто на роликах покатилась, ее ночнушка волочилась по ковру, и мне казалось, что под ней нет ног. Только тени там, где должны быть конечности. Она остановилась перед разобранной постелью, мягко на нее опустилась.

— Даже у меня есть секреты. Это неизбежно, когда жизнь клонится к закату. Появляются вещи, о которых не говоришь. Я удивлюсь, юная Кэрисс, если ты встретишь шестидесятилетие с чистой совестью.

«К счастью, — подумала я, что было весьма жестоко, — ты этого не узнаешь, Маргарет Бекет».

Секунду она молча смотрела на меня, будто решая, стоит ли продолжать нашу странную маленькую беседу или дать мне уйти, пока мой рассудок еще цел. Потом она заговорила, так же тихо, как Генри Баркер, когда признавался в своих невероятных преступлениях.

— Я спала со своим зятем, — сказала она, и легчайшая из улыбок показалась в уголках сморщенных губ. Потом, широко раскрыв глаза, вспоминая, без тени нежности, продолжила: — И не один раз, юная Кэрисс. Мы трахались снова, и снова, и снова. — Она возбуждалась все сильней, а мне хотелось выскочить из комнаты, лишь бы оказаться подальше от нее. — Иногда мы делали это, когда дочь была дома! Можешь это представить? Она убивалась внизу, на кухне, или копалась в гараже, а я трахалась с ее мужем! Ха! Он был хорош, юная Кэрисс. Лучший секс в моей жизни. — Она провела бледной рукой между грудей, которых уже не было, опустила ее на колени. Узловатые, пораженные артритом пальцы шевелились, глаза закатились, открыв белки: она начала мастурбировать.

— Хватит! — сказала я, и мой голос привел ее в чувство. Она вздрогнула и посмотрела на меня так, будто это я — сумасшедшая. — Что с вами сегодня?

— Устала от забот? — спросила Маргарет и легла на спину, растянувшись на постели. Ноги в белых чулках свисали за край. Она болтала ими, как девочка на качелях. — Может быть, у каждого из нас есть свои маленькие секреты, юная Кэрисс. Говорят, в признании — польза…

— Для души, да, знаю, — закончила я за нее. — Меня тошнит от этих слов.

— Ты поймешь, — сказала Маргарет, вздохнув. Я видела, что она еще улыбается — незримо, в глубине себя.

Я вышла из комнаты Маргарет, напомнив ей еще раз о неподчинении правилам, хотя и знала, что старой даме начхать на такой пустяк, как открытое окно.

Я спала с зятем.

Лучший секс в моей жизни!

Позже тем днем, около двух, я стояла в подсобке, стирая белье жильцов. У нас было четыре машинки, которые всегда работали. Только поступив в Рэвенкрофт, я удивилась, как много одежды старики сдают за неделю. Теперь — удивление кончилось. И часа не проходило, чтобы кто-нибудь из них не попросил о замене: если не испачканные панталоны — пятна от супа, если не пролитый чай — грязный носовой платок. Отвращение, которое я испытывала первую пару дней, уступило принятию, потом жалости.

Они ничего не могли с этим поделать, и я знала, что однажды окажусь на их месте. Начну ходить под себя или пролью бульон на лучшее платье. Стану такой же: с нечистой совестью, полагаясь на чью-то помощь, в надежде, что этот человек окажется столь же терпеливым, как я когда-то.

Я вытащила выстиранное и начала наполнять машину бельем из ободранной корзины на полу.

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Вздрогнув, я обернулась. На пороге подсобки стоял Джеффри Лонг. Он позволил двери на гидравлических петлях с шипением затвориться, очень медленно, не сводя с меня глаз.

Джеффри Лонг — бывший регбист, профессиональная плотность не оставила его и в возрасте. Хотя отсутствие внешних признаков старения раздражало: я оказалась в ловушке, разве что он вздумает отступить. В ловушке, по его милости! Дверь слишком толстая, так что никто не услышит моих криков.

Видимо, он почувствовал мое беспокойство, потому что следующими его словами были:

— Ты в порядке?

«Ври, — подумала я. — Скажи: да, все просто шикарно».

Я с трудом кивнула, забыв о неоконченной стирке.

— Хотел перекинуться с тобой словечком, — сказал Джеффри, подступая ко мне, но вновь заметил мою тревогу и остановился. — Ты уверена, что все в норме?

— Что такое? — спросила я. — То есть о чем ты хочешь поговорить? — Судя по тому, как шли дела, я приготовилась к сюрпризу, но что еще я могла сказать? Убирайся? Ты пугаешь меня? Я не хочу слышать о твоем грязном маленьком секрете?

— Ты выглядишь милой, — ответил он. Три безвредных слова вонзились в меня иголками. — Не то, что Таллингаст. Я чувствую, тебе можно рассказать обо всем.

— Не нужно, пожалуйста, — сказала я, ненавидя звук своего голоса.

Джеффри проигнорировал мою мольбу.

— Однажды я откусил мужику ухо во время схватки за мяч, — поделился он. — То есть этот тип сам был виноват. Я узнал, что он извращенец. Знаешь, кто такой извращенец, Кэрисс?

Я кивнула, глядя за спину Джеффри, на дверь, которая с тем же успехом могла быть и в миллионе миль отсюда.

— Я знаю, кто такой извращенец, — ответила я, и голос вновь меня выдал.

— Так что пойми, — сказал Джеффри. — Он это заслужил. По правде говоря, повезло поганцу, что я ему только ухо откусил. Знаешь, мать мальчика навестила меня после этого. Ты и представить не можешь, насколько она была благодарна. — Он облизал губы, усы в пятнах табака зашевелились. Меня чуть не стошнило.

— Зачем вы рассказываете об этом? — спросила я. — Неужели не видите, что я очень занята? Почему именно мне? Не друзьям наверху? — Я кивком указала на дверь.

Джеффри засмеялся, будто залаял.

— А какое в этом удовольствие? — ответил он. — У каждого из нас есть секреты. Если я поделюсь своим, в следующий раз мне начнут плакаться в жилетку. А это — последнее, чего я хочу. Эмоциональная хрень — не по мне. Ничто так не опускает стояк, как чужое нытье.

Я посмотрела на грязное белье в корзине и решила, что оно может подождать. Нужно выйти из комнаты, прямо сейчас.

— После вашей истории я вспомнила, — сказала я, хотя это была ложь, — что мне надо переговорить с Таллингаст по одному делу.

Я обошла громадного старика, ожидая, что он попытается меня задержать. Если это случится, я закричу. Буду кричать, пока не сорву голос: кто-нибудь спустится узнать, в чем дело, и он не успеет мне навредить.

Но Джеффри, слава богу, не встал у меня на пути. Хотя, когда я проходила мимо, повернул ко мне голову, будто желая поцеловать. Я не остановилась, даже у самой двери. Открыла ее, ничего не видя перед собой, и, оказавшись в коридоре, пошла так быстро, как только могла, в кабинет Таллингаст.

За спиной звучало эхо гулкого смеха человека, чью ношу я облегчила наполовину.

— Что это значит? — спросила Таллингаст, едва я влетела к ней. Она, как всегда, сидела, будто аршин проглотив, за своим столом. Глядя на ее позу, я часто думала о викторианских матронах, истеричных учительницах и умерщвляющих плоть монашках. Марта Таллингаст не имела с ними ничего общего.

Она была хуже.

— Мне нужно кое-что вам сказать, — начала я.

За спиной хлопнула наполовину застекленная дверь. В кабинете стоял запах мертвых цветов и заплесневелой одежды — не такого ждешь от Ее Светлости Таллингаст, но он ей вполне подходил.

С обычным раздражением в голосе она проговорила:

— Новостям лучше быть хорошими, мисс Осборн. Плохими я сыта по горло и без ва…

— Генри Баркер утром сообщил мне, что убил тридцать человек, — выплюнула я, зная, что не скажу и этого, если Таллингаст заставит меня замолчать, подавив своим командным тоном.

Она будто была потрясена. Потрясена тем, что я посмела перебить ее, но никак не значением моих слов.

— Чушь! — бросила она, смешно распахнув рот. — Вы верите всему, что скажут жильцы, мисс Осборн? Вы настолько доверчивы? Настолько глупы?

В этот момент я действительно чувствовала себя дурой.

— Вы правда верите, что кто-нибудь из них способен на такое? — Она встала и подошла к большому окну, в другой стороне комнаты, сплетя за спиной свои костлявые пальцы. — И что, совершив эти невообразимые деяния, они будут ждать тридцать лет, дабы открыть все бедной девочке, работающей в доме престарелых?

— Мне не только Генри говорил, — защищалась я. — Маргарет Бекет тоже, и Джеффри Лонг…

— И все они убийцы, да? — сказала Таллингаст, стоя спиной ко мне. — Все серийники, высшей пробы?

Я покачала головой.

— Нет. Маргарет сказала, что у нее была связь с зятем, а Джеффри — что откусил ухо педофилу.

Тут она обернулась, посмотрев на меня как на дерьмо, в которое только что вляпалась.

— Мисс Осборн, будьте так любезны и воздержитесь от таких… отвратительных слов в моем присутствии. Мне казалось, вам по душе работать с нами в Рэвенкрофте, и было бы ужасно узнать, что скоро вы нас покинете.

Была ли это угроза? Из-за слова «педофил», произнесенного в присутствии Ее Светлости?

— Простите, миссис Таллингаст, но и поймите, сегодня у меня очень странный день. Я не знаю, во что и кому верить.

Я вспомнила о Джеффри Лонге, стоявшем между мной и дверью подсобки, повернувшем ко мне голову (чмоки), когда я бежала мимо, и подумала о том, насколько сама себя накрутила.

Таллингаст вернулась к креслу и опустилась в него: все это время ее осанка оставалась безупречно прямой. Пошуршав тонкой стопкой бумаг и скрепив их в уголке своими иссохшими пальцами, она произнесла:

— Как бы вы поступили, мисс Осборн, окажись эти признания тем, что они есть, — а именно, правдой?

Вопрос поразил меня. Я не могла понять, просто ли она предполагает или действительно знает больше, чем показывает.

— Ну, я… Не знаю, — ответила я. — То есть я не смогу держать это в себе, и мне, наверное, придется искать другую работу. — Пока я говорила, кошачья голова Таллингаст ходила вверх-вниз, на лице появилась понимающая улыбка. — Уверена, полицию чрезвычайно заинтересует признание Генри Баркера, а признание Маргарет — не так сильно.

— Поймите, в этом и состоит проблема, — сказала Таллингаст, снова поднимаясь из-за стола. — Моя задача — защищать жильцов Рэвенкрофта любой ценой. Мы не можем позволить маленькой глупой девочке рассказывать истории, подслушанные у старых чудаков.

Она медленно обошла стол, суставы ее рук и ног громко трещали при каждом движении. Я задумалась, была ли моя начальница человеком.

— Это правда, — сказала она. — Баркер убил тех людей. Он рассказал вам, как это сделал?

Я не могла произнести ни слова, но если бы у меня получилось, Таллингаст не волновал мой ответ.

— Боюсь, это было совершенно ужасно. Резня нескольких случайных семей под покровом ночи, если вас интересуют столь кошмарные подробности. Но здесь, в Рэвенкрофте, мы верим в прощение и в новое начало для всех наших жильцов. Зачем им страдать на закате жизни? Или мир не был к ним жесток? Или старикам следует много лет пребывать в тревоге, в ожидании, когда в дверь постучат и полиция заберет их в камеру, где они проведут остаток дней на ледяной, твердой, полной клопов койке, которая станет их смертным ложем? Разве это честно, мисс Осборн?

Я не могла поверить лившемуся мне в уши безумию. Мой мозг пытался понять, что говорит Таллингаст, и вместе с тем все было предельно просто.

Она знала о Генри Баркере.

— Я… Я не уверена. — Слова застряли у меня в горле протухшей черной патокой.

— Последняя девочка именно так и сказала, — почти пропела Таллингаст. — Когда я на нее надавила, она призналась, что у нее нет выбора, кроме как идти в полицию.

Последняя девочка? — спросила я. — Вы имеете в виду Зои?

Я услышала историю Зои от жильцов, едва начала работать в Рэвенскрофте: она была моей предшественницей, уволенной за кражу из спальни одного из обитателей дома. Но это была ложь. Теперь я знала.

— Такая милая девочка, — заметила Таллингаст, и я увидела нож для писем у нее в когтях, хотя, клянусь жизнью, не могла понять, откуда он взялся. — Ужас, что с ней случилось. Чему было суждено случиться.

Я не теряла времени: развернулась и бросилась к выходу. Таллингаст сошла с ума! Они все безумцы! Но стоило мне оказаться у двери, как несколько знакомых лиц появилось в верхней застекленной половине. Едва я взялась за ручку, раздался громкий щелчок, и когда я повернула ее, ничего не случилось.

Я подняла глаза, как раз чтобы увидеть, как упала челюсть Маргарет Бекет. Секундой позже она проглотила ключ и улыбнулась мне сквозь стекло.

— Нет, — выдохнула я. Это не могло быть правдой, не могло происходить со мной.

Все больше и больше морщинистых старых лиц маячило по ту сторону двери, жильцы ругались и ныли, стараясь занять место получше.

— Мисс Осборн? — позвала Таллингаст.

Я обернулась.

— В этом польза для души, — сказала она. — Но, думаю, вы уже знаете.

Я кричала, когда она приблизилась, когда жильцы улюлюкали за спиной, когда жизнь покидала меня, когда я слетела во тьму.

А потом затихла.


Перевод Катарины Воронцовой.

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх