ГОЛЕМ

В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице — выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах.

Наконец кедровник разомкнулся и на пригорке, подкованная мелкой речушкой, показалась деревня.

Топчиеву, человеку порядочному и честному, зазорно было привирать родителям про новую свою жизнь, однако врал, вынужденно. Напиши он, что коморка при школе в два аршина шириной и пять длиной, что учеников едва ли полторы дюжины, и на всё про всё сто двадцать рублей годового жалованья, отец не преминул бы, прибыл. Вошёл бы, сутулясь, дал в лоб непутёвому сыну пудовым кулаком, и назад, в свой уезд, — погостил и будет.

Старший брат Родиона окончил школу казённых десятников, средний поступил в приказчики в торговую лавку. «А Родя-то наш, — мать всхлипывала, как над домовиной, — Страсть к науке питает! Учителем быть хочет!»

Топчиев-младший бежал от родительской опеки. Отмучался в церковно-приходской, во второклассной учительской. Зубрежом и «Филаретовским катехизисом» отваживали от науки: сдюжил, не разлюбил. В тяжёлые часы выручали книги — их дарил двоюродный дядя, книготорговец из Петербурга. Продолжать обучение в педагогической семинарии не хватало финансов, но введённая к пятидесятилетию Севастопольской обороны Высочайшая льгота позволяла ему, внуку защитника Севастополя, восстановиться бесплатно со следующего года. Дядя звал поработать в книжном магазине до лета. Родион Васильевич же предпочёл столице богом забытую деревушку, где болотные испарения валили с ног, а вместо классной доски была приколочена столешница.

Жизненный опыт ставил молодой учитель грамоты и народного образования превыше всего.

Очутившись в загромождённой книгами коморке, Родион натопил печь и разложил на столе сокровища: учебник по немецкому языку Туссена и, главное, волшебный фонарь. Пощёлкал внутренними счётами. Чудесный фантаскоп с параболическим рефлектором и регулировкой трубки обошёлся ему в четыре рубля и семьдесят пять копеек. Туссен за шестьдесят три копейки, плюс услуги возницы, итого семь рублей — три четверти месячной зарплаты. Хорошо ещё, что еду, стирку и свет оплачивало волостное правление.

— Прорвёмся! — сказал Топчиев и закатал рукава. Он вскрыл фонарное стекло лаком и разглаживал по его поверхности бумагу, когда в дверь постучали. Согнувшись, чтоб не набить шишку, в коморку втиснулся бородатый мужик в армяке. Угрюмо оглядел стопки томов. «История мира» Гюпара, «Физическая география» Зупана, «Сила и материя» Бюхнера, «Капитал» Маркса в трактовке Каутского. Впрочем, он вряд ли мог читать буквы на корешках.

— Меня хозяйка ваша прислала, — буркнул из густой бороды. — Вы водки просили.

— Просил! — учитель взял у мужика бутылку с мутной жидкостью и отрекомендовался: — Родион Васильевич Топчиев.

— Иван Хромов.

Мужик потопал к дверям, но Родион задержал его:

— Уделите мне пять минут. Я продемонстрирую кое-что.

Хромов послушно, но без воодушевления, замер.

— У вас дети есть?

— Дочь.

— Грамотная?

Гость отрицательно качнул головой.

— Чего ко мне в класс не ходит?

— Взрослая она. Ваша ровесница.

— Ей двадцать два?

— Шестнадцать.

Учитель спрятал за фонарём подрумянившиеся щёки. Он стеснялся и досадовал, если люди принимали его за подростка.

— Пусть приходит, — сказал он, откупоривая бутылку и выливая самогон в крынку. Хромов потёр рот непроизвольным жестом и тускло сверкнул глазами.

— Крепкая? — осведомился Топчиев.

— Обижаете.

— То, что надо.

Топчиев, к пущему изумлению Хромова, макнул в драгоценный напиток комок ваты и промочил им листок.

— Продукт переводите, — проворчал крестьянин.

— Перевожу вредное вещество в полезное, — сказал Топчиев. — В Елесках, небось, самогона в достатке.

— Не знаю. Я два года не пью, — в голосе прозвучала грусть по ушедшим временам.

— От чего так? — пальцы учителя ловко убирали с бумаги пузырьки. — Здоровье шалит?

— Коплю, — пробасил Хромов. И нерешительно замялся.

— Говорите же, — подбодрил Топчиев.

— Вы вроде как в Петербурге бывали?

— Да. Мой дядя там работает. У него свой книжный магазин на Литейном.

— А доктора Гюнтера вы знаете?

— Нет. Кто это?

Хромов вынул из кармана газетный лоскут. Расправил любовно.

— Мне Авдотья прочитала. Вот.

— Так-так, — Топчиев пожевал губы. — Универсальное и чудодейственное средство от глухоты и немоты доктора Гюнтера? Вы на это копите?

Мужик потупился.

— Для дочери? — спросил учитель, возвращая вырезку с рекламой.

Кивок.

Топчиев промыл бумагу тёплой водой, поддел ногтями и аккуратно соскоблил. На стёклышке отпечатался рисунок, который учитель смазал сливочным маслом.

— Не существует в природе никакого универсального средства от глухоты и немоты, — сказал он с сожалением. — Потому как причин для этих хворей множество. Не меньше, чем шарлатанов Гюнтеров.

Хромов промолчал.

Топчиев залил в конденсатор воду с соляным раствором, зажёг ацетиленовую лампу.

— Готово! — отрапортовал и нацелил фонарь на пришпиленное к стене полотно ткани.

Хромов ахнул, когда в центре белого экрана возникло чудище с гребнем и клыкастой пастью.

— Паралич тебя расшиби! Чёрт!

— Не чёрт, а динозавр, — сказал довольный Топчиев. — Динозавры жили на земле в доисторическую пору. А данный тип называется бронтозаурус.

— Чёрт это, — упорствовал крестьянин. — Чёрт болотный, я его сам видел, мальцом. И механизм ентот видел, у помещика Ростовцева много таких было.

— Ну, пускай, пускай, — мягко улыбнулся Родион. — Важно, что этим демонстративным устройством обладаю я. С ним дети за партами не заснут.

Хромов осуждающе косился на динозавра. Будто хотел плюнуть во вражью морду.

— Вы бы их лучше молитвам учили, а то в прошлом году двое пропали в лесу, Фимкин да Игнатова пострелы. Без молитв-то.

Он отворил дверь и коридорный сквозняк сдул на струганные доски пола клочки бумаги.

— Иван.

Хромов глянул через плечо чёрство.

— В Сестрорецке есть училище для глухонемых с мимическим методом обучения.

— Ага, — пробурчал Хромов. — Двести пятьдесят рублей с пансионом в год. Вы мне, что ли эти деньги дадите, господин советчик? Или крокодил ваш?

Он хлопнул дверью, оставив Топчиева одного с парящим на стене чёртом.

Завтракал Родион Васильевич у хозяйки: в его коморку та не вмещалась, колоссальным бюстом своим опрокидывая скарб постояльца.

Изба была большой, с изразцовой печью и даже модными напольными часиками. Авдотья Николаевна, бойкая и нестарая ещё вдова, выставляла на стол тарелки. Щи, сдобренные свиной затолкой и кулеш.

— Кушайте, пока можете, — приговаривала она. — Мужики вон подать совсем не платят. Волость грозит школы грамоты закрыть, а вас домой спровадить.

— Как же закрыть? А детям, что же, тёмными расти?

— А не в грамоте счастье. Меня что ли грамота осчастливила? Мужа похоронила, сыновья на каторге. Я и уроки брала, чтобы письма их с Сибири читать, да не пишут они мне, революционеры мои бедовые. Где счастье-то?

— А что за помещик у вас такой, — сменил Топчиев тему. — Ростовцев? Я бы познакомился с ним.

— Так поезжайте в Эстляндскую губернию. Али в Курляндскую, я уж запамятовала, куда он от нас съехал. Пустует его усадьба, он конюху, Яшке Шипинину за порядком следить наказал. А Яшка сумасшедший. Все, кто подолгу на болоте живут, разум теряют.

Топчиев отщипнул от хлебного мякиша. Мистические байки внушали ему интерес. Препарировать, выковырять из сказочного плода косточку научного объяснения, вот что его волновало.

— И что же помещик? Тоже разум потерял?

— А он без разума уродился, — ответила женщина, подавая квас. — У них так заведено. За кривым лесом грибы редко кто собирает, а дед его дом построил, по соседству с кикиморами и анчутками. Отец Ростовцева чудаком был. Пушку в столице купил и, как тучи к грозе, он ну по тучам палить. А пушка громкая — чухонцам слышно. В Елесках только креститься успевали. Умер он году в девяносто шестом. Или седьмом. Когда перепись велась. Усадьба младшему перешла, Тихону Фирсовичу. А он весь городской, куда там! Музыканты, вино рекой, «Афинские вечера» устраивал с умыканием молодок. Лет шесть назад выдумал блажь — пруды в парке выкопать. Нанял Ваньку Хромова и Якова Шипинина. И мой Степан покойный третьим подвязался. Молотьбой не прокормишься, ежели машины кругом, а Ростовцев тридцать копеек за кубическую сажень торфа платил. Вот и сочти: мужики две тачки в день делали, два куба. Пять мер картошки да мешок одёжки. Тащили они с болот грязь, плотины возводили, рыли каналы. Ну и дорылись. Такая семейка: папаша по ангелам стреляет, а сынок в пекло копает.

Хозяйка захлопотала у часов, подтянула цепочку с гирей.

Топчиев ждал.

— Уж не знаю, что там произошло, но Степан мой слёг с жаром, да так и не выздоровел. Шипинин умом повредился, а Машенька Хромова — она тятьке еды принесла — мигом онемела. Судачат, в тот день вода в колодце Ростовцева пожелтела. Ну и Тихон Фирсович пруды забросил, и, года не минуло, оседлал бричку и с глаз долой, — женщина перекрестилась на иконы. — Нам учителя приписали, а нужно дьячков, много дьячков, чтоб денно и нощно отчитывали. Обереги, Господь, и помяни Давида и всю кротость его.

Сытый и в превосходном настроении, Топчиев блуждал по просёлочной дороге. Гулял без цели, напевая шансонетку на мотив кэк-у-ока. Остались за спиной избы, собачья брань, чинящие дровни мужики, песня «Вниз по матушке по Волге» в заунывном исполнении пьяницы Игнатова. Впереди лежали поля и немыслимые вёрсты болот. Заболотились нивы, осели серые пашни. Сизый пар клубился над бороздами пажитей, пепельное небо оглашалось криками уток.

— Хорошо-то как! — молвил Родион.

Наслаждаясь осенним пейзажем, он с юмором вспоминал беспокойство Мальтуса о перенаселении Земли. Всем место найдётся, и людям, и зверям, разве что кикимор придётся выгнать из просветлившихся голов.

Слева от тропинки шуршал чахлый лесок. Не то, что кедровник да орешник на другой стороне Елесков. Корни деревьев питал торфяник, ядовитый туман окуривал больные стволы.

Девушку Топчиев приметил издалека. Ускорил шаг.

— Доброе утро!

Она обернулась, брызнула небесно-голубыми глазищами.

В учительской школе Родион сочинял стихи. Стыдно сказать, рифмовал постоянно, аки Симеон Полоцкий, мечтая о поэтической славе. Привечал и классиков, и декадентов: их как раз пустили в печать. Отец, оцени он свежие веянья, за одного Бердяева избил бы деревянной ложкой, что уж говорить про Бальмонта с Сологубом.

Избавиться от дурного занятия помог уважаемый литературный журнал. Опубликовал не шедевры юного пиита, а ответ на его письмо.

Подписчику г-ну Топчиеву: «Ваше стихотвореніе указываетъ на крайнее незнакомство со стихосложеніем. Заботьтесь о своёмъ образованіи, а стихи пишитѣ исключительно въ часы досуга».

Теперь Родион благодарил журнал за совет, но встреть он голубоглазую селянку в семнадцать, рифма хлынула бы фонтаном.

У девушки было прелестное курносое личико, пшеничные мазки бровей и трогательные веснушки, зябкие на покрасневших щеках. Простоволосая, с искусственным цветком в тёмно-русых прядях и платком на плечах. С лукошком на сгибе локтя.

— Прогуливаетесь? — спросил Топчиев, осмелев под прямым и дружелюбным взором.

Девушка вручила ему горсть ягод.

— О, ежевика!

Он принял угощение, скривился от ягодной терпкости.

Девушка беззвучно засмеялась.

— Родион Топчиев. Месяц как учитель в Елесках.

Девушка молчала, но ни смущённой, ни напряжённой не выглядела.

— Вы Маша Хромова! — осенило Родиона. — Я беседовал с вашим отцом. Вы… вы меня слышите?

Она кивнула весело.

— Я разыскиваю поместье Ростовцевых. Не будете ли вы любезны…

Она не дала договорить: махнула тоненькой кистью и пошла по тропинке.

«Прекрасная компания для утреннего променада», — подумал Топчиев.

— Вы знали помещика?

Маша посуровела, подкрутила невидимые усы и манерно пыхнула невидимой трубкой.

Топчиев рассмеялся искренне.

— У вас замечательно получается! А его отца вы помните?

Девушка растопырила пальцы, изображая взрыв.

— Пушка! Браво.

Маша сыграла облако, убитое залпом и спикировавшее в бурьян.

— Он боролся с градом, — сказал Топчиев. — Прикрепил к мортире воронку из листового железа для усиления шумового действия.

Маша внимала рассказу. Учитель продолжил, поощрённый:

— При выстреле из дула мортиры выходит кольцо дыма, которое развивает значительную механическую силу.  Листовая насадка способствует её развитию. Полагают, что долетев до градовой тучи, кольцо уничтожает неустойчивое равновесие атмосферных слоёв и нарушает процесс кристаллизации градовых ядер. Но вопрос в том, способен ли обычный залп достать до тучи. Итальянские метеорологи провели эксперимент и доказали, что артиллеристская борьба с природой неэффективна.

Маша попробовала губами слово «неэффективна». Вкус удивил её.

Так они шли по тропинке вдоль осенних промоин и затопленных рвов. Свистел кулик, голосила водяная курочка. Топчиев болтал, озвучивая всё, что взбредало в голову, и чувствовал себя до странности комфортно рядом с немой девчонкой.

В отличие от братьев, он порицал оплаченную любовь и считал, что половое общение тогда не будет безнравственным, когда явится следствием духовного сродства индивидов противоположного пола. В браке — верил он — половая эмоция разряжается рефлекторно.

Была тысячу лет тому назад Верочка Гречихина, ошеломляюще красивая дядина свояченица. Она работала в нотном магазине «Северная лира» на Владимирском проспекте, музицировала на венской цитре и благоухала ванилью. После её визитов к дяде подросток Топчиев не знал, куда себя деть, мычал в подушку или грыз яблоки до крови.

Дядя поведал весточкой, что Вера замужем за морским офицером…

Тропинка расщепилась; в рогатине чавкало лягушками озерцо с фиолетовыми латками водорослей. По листьям кувшинок грациозно порхали насекомые. Мерно жужжал камыш. 

Топчиев откашлялся и процитировал из Якова Полонского:

                                     Вечера настали мглистые —

                                     Отсырели камни мшистые;

                                     И не цветиками розовыми,

                                     Не листочками березовыми,

                                     Не черемухой в ночном пару,

                                     Пахнет, веет во сыром бору —

                                     Веет тучами сгустившимися,

                                     Пахнет липами — свалившимися.

Спутница поёжилась в платке, выпростала руку на юг.

За зелёными кочками Топчиев различил черепичную крышу, декоративную надстройку, рожки дымоходов.

— Дальше не пойдёте?

«Нет, — ответили голубые глаза. — Конечно, нет».

— Что же, спасибо за прогулку. И приходите ко мне на урок. Уверяю, вам понравится.

Он зашлёпал по сочащейся влагой земле. Подошвы съезжали, колея норовила сбросить в топь. Оглянулся: Маши и след простыл.

Топчиев вздохнул. Он был солидарен со своим великим современником, Львом Николаевичем Толстым, писавшим, что женщина — главный камень преткновения в деятельности человека и помеха в его труде.

— И, как там, у Пушкина, — пробормотал Родион. — «Ты царь — живи один… дорогою своей иди, куда влечёт тебя свободный ум».

Ум влёк его к притаившемуся среди торфяников зданию.

Отторгнув Пушкина, вернулся Полонский:

                                      Тишина пугает шорохом...

                                      Только там, за речкой тинистою,

                                      Что-то злое и порывистое

                                      С гулом по лесу промчалося,

                                      Словно смерти испугалося...

Злое и порывистое трепало траву и ветви сосенок, которые росли из воды, проклевав плёнку тины. Оплыли рвы, мертворождённые пруды оккупировала трясина. Скрылись в болоте садики для разведения рыбы. Не будет вальсов и праздных гостей, поджарых борзых. Помещик не постреляет бекасов и уток.

Царившее запустение сообщало мыслям мрачность.

                                     Что со мной!.. Чего спасительного

                                     Или хоть бы утешительного

                                     Ожидать от лесу темного,

                                     В сон и холод погруженного?

Родион перебежал на условную сушу по шатким мосткам.

Деревянный дом с зубчатыми фронтонами стоял, подтачиваемый топью. Выкрашенная в охристо-жёлтый штукатурка маскировала обшивку. Высокие, без наличников, арочные окна были врублены в стены. Фасад расчленён на горизонтальные полосы поэтажными тягами. Как стервятники, расхрабрившись, медленно крадутся к умирающему, подползало болото.

А что он надеялся здесь увидеть? Сложенные у порога бесхозные фонари с оптическим театром в подарок?

Топчиев двинулся к колодцу под прохудившимся навесом. Лужи хлюпали и засасывали ступни. Померещилось, что из флигеля кто-то пристально наблюдает за ним…

«Ничего не жди хорошего», — каркал Яков Полонский. В оригинале угроза адресовалась сопернику лирического героя, но Родион ощутил озноб и поморщился.

Бревенчатый оголовок колодца тонул в лишайнике. Стенки шахты слизко блестели.

Топчиев ухватился за рукоять, поднатужился. Скрипнул вал, ржавые шайбы, звякнула цепь. Ведро родилось из мрака, оплескало студёным.

— И впрямь жёлтая, — хмыкнул учитель и понюхал воду.

Что-то толкнуло в бок. Ведро ухнуло на дно колодца, грохоча о каменные стенки, разматывая цепь.

— Маша?

Побледневшая девушка смотрела на него взволнованно, точно желала предупредить.

— Молодец, девка, — раздался сиплый голос.

Топчиев воззрился на коренастого мужчину, идущего к ним по конному двору. У мужчины были длинные чёрные космы и хилые усы под орлиным носом. Грязь въелась в поры, измарала походную чугу.

Мужчина держал в руках заступ, из-за пояса торчал нож. Рот щерился недоброй усмешкой.

«Там, — говорила Авдотья Николаевна, — конюх Шипинин за порядком следит. Сумасшедший он».

У Топчиева запершило в горле. Был бы сам — дёрнул бы через торфяник, но Маша, прильнувшая к нему дрожащим телом, ищущая защиты, побуждала к поступкам иного рода.

— Простите за вторжение, — произнёс он. — Я Топчиев, Родион Васильевич, учитель из Елесков. А это…

— Ваньки Хромова дочка, — закончил за него мужчина. — И я в Елесках раньше жил. А нынче тут вот. Яшкой меня кличут, таким манером.

Он врезал черенок лопаты в почву.

— Сразу ясно, что вы, голубчик, не здешний. Иначе стереглись бы бесовской водицы, как деревенские стерегутся. Из колодца помещичьего пить нельзя. Черти поселятся. Кликушей станешь. Жёлтая, потому что слюна в ней. Машка-то вас, таким манером, уберегла.

Маша чиркнула подбородком по грудной клетке Топчиева. За двадцать два года ни одна девушка не была к нему настолько близка телесно. У Родиона Васильевича запершило пуще прежнего.

— Ладно, — сказал он, слегка отступая. — Я, Яков, с вашего позволения, сюда ещё заскочу, наберу воды для научного эксперимента.

— Милости просим, — осклабился Шипинин и поинтересовался у девушки: — А что, и ты, Машка, уходишь? Жаль, я бы тебя чаем угостил с мёдом паучьим. Таким манером. Ну нет, так нет. Зимой придёшь, куда денешься.

И он засмеялся надтреснутым смехом.

Возле озера Топчиев сказал помрачневшей и замкнувшейся Маше:

— Я, Мария, у дядюшки микроскоп запросил. Это прибор такой. С ним видно всё, что в воде обитает. Любая мелочь в стократном увеличении. Вот и поглядим, как немцы говорят, где собака зарыта. Слюна воду желтит или танин и гумусовая кислота. Мы с вами, Мария, наукой чертей истребим.

Он показал болоту компактный свой кулачок, а Маша робко улыбнулась.

«Repetitio est mater studiorum» — твердили преподаватели, перекладывая свои обязанности в неподъёмный мешок домашних заданий. Бессвязные учебники вгоняли в тоску. Скучные лекции усыпляли почище морфия. Уже тогда Топчиев усвоил: не вдолбить знания, а привить к ним страсть — основная задача учителя. И на тернистом пути не обойтись без опытов и наглядных пособий.

Сельская детвора души не чаяла в Родионе Васильевиче. Изголодавшиеся умы ловили каждое его слово, за право первым посмотреть иллюстрацию дрались братья Прохоровы, туаматрон с кланяющимся цирковым медведем вызывал бурные аплодисменты (заглядывающий на уроки пропойца Игнатов крестился и подозревал Топчиева в ворожбе).

Но властителем детских фантазий был, безусловно, волшебный фонарь. Ученики вытягивались во фронт, столбенели, а Родион вставлял в фонарь стекло с собственноручными рисунками или родной литографией, запаливал горелку, регулировал объектив. Под дружный выдох на стене появлялась картинка. Африканские слоны, чудо-юдо киты, восьминоги, небоскрёбы Нью-Йорка.

Приходила в школу и Маша, праздничная, чарая. В приталенной самотканой кофточке или ситцевом сарафане, с ниткой янтаря на белой шее, с золотыми лентами в волосах.

Однажды приключился конфуз: учитель вещал о жителях морских бездн, и краб гомалохуния вдруг покинул надлежащий ему квадрат. Кожух фонаря фыркнул паром, вода в конденсаторе закипела, запузырилась. Топчиев дотронулся до заслонки и ойкнул: металл обжёг кожу. Маша оказалась подле него, встревоженная, готовая дуть на пальцы.

— Я в порядке, — сказал он. — Глицерину добавим, кипеть не будет! Да, мужики?

— Да! — загомонили девочки и мальчики.

Ночами ему снилось, что из Парижа, от самого синьора Барду, в Елески доставили астрономическую трубу…

Но и без труб, с фонариками, заклеенными красной папиросной бумагой, он водил детей к холму изучать потоки метеоритов созвездия Андроменид и Геменид.

Стряпня Авдотьи Николаевны была простой, но сытной и обильной. На сливухе из сала и проса, на забеленных молоком щах и хлебе, располнел Родион Васильевич.

В конце ноября, зайдя к хозяйке, услышал из хаты её голос:

— Тридцатая, тридцать пятая… сороковая.

— Сорок штук, таким манером. — Вторил ей хрипло мужчина.

— Забирай и катись к своим лешакам да болотницам, — серчала Авдотья Николаевна. — Избу мне провонял.

— А в избе-то ты, голубушка, за чьи деньги красоту навела? Ходики вон купила, не на полатях с соломой спишь, а на кровати, как городская. Чай, меня, зловонного лешака, благодарить надобно.

— Деньги не твои! Помещичьи деньги.

— А что, — насмехался мужчина, — помещик их тебе сам таким манером ссудил? Или ты под иконами ворованное у меня берёшь?

— Дурак помещик, нанял лису курятник охранять.

— А ты жалуйся. Губернатору письма пиши. Императору вдругорядь. Ты же грамотная.

— Всё, чёрт тебе кишки выпусти! Иди, иди отседова!

Родион схоронился за тыном и смотрел, как из дома выходит Шипинин. Подмышками конюх нёс рулоны белой материи, быстро пачкающейся о его грязную чугу.

По вечерам они с Машей сидели на школьных ступеньках. Дико было вспоминать Верочку Гречихину с её жареными каштанами и французским прононсом. Верочка сейчас в консерватории вкушает Шестую симфонию Чайковского в интерпретации Артура Никиша, а Топчиев на краю света, и Маша слушает его, затаив дыхание.

— Недавно, — говорил Родион, — Знаменитый профессор Пинккеринг произвёл настоящий фурор в селенографии. Он доказал, что Гавайские вулканы похожи на лунные кратеры, как близнецы. На примере Гавайев он предположил, что скалы луны сформировались в процессе извержения лавы. И вон те ложбинки, это следы эрозии, а гребни — боковые морены. А пятна… ну, есть гипотеза, что это лунные леса, но лично я сомневаюсь…

Зимой 1907 года в Москве помощник придворного кинооператора эльзасец Жозеф-Луи Мундвиллер Жорж Мейер снимал заснеженные улицы, осетров и грибочки на рынке, городового у Царь-пушки, симпатичных лыжниц и таратайки с почтенной публикой. А в семистах вёрстах Родион Васильевич Топчиев вмёрз в лежанку и боялся сдвинуться с кое-как нагретого пяточка. Печь цедила нещедрое тепло, уплетала дровишки. Предстояло идти в метель за порцией топлива. Попытки сосредоточиться на чтении «Минералогии и геологии» Пабста и Зипперта не имели успеха, дремота брала верх.

Когда в дверь заколотили, Топчиев подумал сонно:

«Игнатов водочку клянчить пришли».

Он поплёлся через комнату, кутаясь в овчинный тулуп, отпер, и сон выветрился.

— Иван?

Хромов грубо отпихнул учителя.

— Где она?

— Маша? Я не видел её сегодня.

— Врёшь! — крестьянин хлестнул горячечным взором.

В эту секунду гулкое эхо взрыва достигло деревни, задребезжало медью. Точно черти похитили у архангела трубу и баловались с ней. Всполошились лесные птицы, взвыли цепные псы, и что-то ещё взвыло в метельной мгле, в безлунной ночи. Скоро перекрестилась Авдотья Николаевна, не она ли продала безумному Шипинину серу и порох для дьявольского набата? Братья Прохоровы проснулись на печи, им почудилось, что кто-то скребёт по крыше когтями. Пьяница Игнатов рухнул около курника и больше не вставал: к полночи его зрачки затянул лёд и снег набился в глотку. Далеко от Елесков, в Ревеле, помещик Ростовцев выронил бокал с шампанским и уставился в окно; там бесновались, царапались туманные призраки его грехов.

— Пушка старого Ростовцева, — прошептал Иван и обмяк.

«Зимой придёшь», — сказал конюх Маше, словно была между ними тайна, сговор.

— Эй, вы? — Топчиев тряхнул Хромова, — что случилось в поместье шесть лет назад?

Крестьянин с трудом сфокусировал на учителе.

— Мы грязь таскали, — произнёс он отрывисто. — Я, Степан, земля ему пухом, и Яшка. Степан заступ в кочку воткнул, а кочка лопнула, в ней газ был. Степан наглотался, раскашлялся. Мы — к нему.

Шёпот крестьянина путался в бороде, незримая ноша гнула хребет.

— В кочке лежало существо. Мёртвое, мы решили. Вроде женщины, но ростком с аршин. Шкура чёрная, дублённая, руки скрючены. Нечестивые мощи…

«Торфяная мумия», — подумал Топчиев, но перебивать Хромова не стал.

— Яшка, как бес вселился, обнял болотницу и давай хороводить. Кричит, был бобылём, а тут невесту Леший подсунул. И вижу я дочку, идёт к нам по тропке. А болотница… она глаза открыла. Клянусь, зенки свои белые открыла и посмотрела на Машу. Доченька моя сознания лишилась, и речи тоже. Стёпка умер. А Хромов… он на болотной девке помешался. Городит, что у неё в услужении, что оживёт она и будет властвовать лесами и болотами, а он при ней женихом. Ростовцева запугал, выжил из усадьбы. И про Машеньку говорил…

-Что? — воскликнул Топчиев, — Что говорил?

— Что приглянулась Маша болотнице. И рано или поздно болотница её позовёт…

— Позовёт, значит!

Родион обувал валенки. Мышцы деревенели от злости и страха за девушку, но сердце стучало ровно. Дед его с таким стуком на османов шёл.

— За мной, — приказал коротко. Хромов повиновался.

Вьюга слепила, опаляла, белой великаншей бродила за кривым частоколом леса. Деревья ломались и падали в топь. Юркие тени плясали на парубке, словно анчутки, болотницы, роговые и прочие отпрыски одноглазого Лиха, кутили, разбуженные залпом.

Из-за мельтешения снежной крупы казалось, что усадьба ворочается в темноте. Окно слева от портика горело зыбким болотным огоньком.

— В гости, таким манером, пожаловали? — справился чёрный силуэт у цокольной аркады.

— Где она? — выкрикнул Хромов и взвесил прихваченный по дороге топорик. — Где Маша, гад?  

— Эх, Иван-Иван, — укорил Шипинин. — На друга бранишься.

Он усмехнулся хищно.

— Гостей нынче будет пруд-пруди. Я таким манером знак подал, пригласил. Владычица нынче рождается.

— Прекратите! — вступил в разговор Родион. Он торопился, внутренне опасаясь, что безумие конюха может быть заразительным. Тени лезли из колодца, ползали по фасаду усадьбы… — Где Маша?

— В покоях помещичьих, — лукаво ответил Шипинин. — Короновать её, голубушку, будут.

— О чём вы, чёрт вас дери?

— Ну как же? Марья Ивановна мамой сегодня станет. Кукушка, как откопали мы её, Машу приглядела. Яйцо ей дала — высиживай. Яйцо во рту носится, оттого молчала она. Шесть годков таким манером на высиживание ушло. Я пока гнездо устраивал, как велела Владычица.

— Довольно, — отрубил Родион и ринулся к дверям усадьбы. Хромов не отставал.

— Галопом, лошадки! — хохотал безумец.

Массивные двери распахнулись под напором. Мужчины не сразу поняли, что видят. Всё пространство до широкой лестницы занимали простыни. Они висели на бельевых верёвках и образовывали подобие лабиринта. Паутина бечёвки оплела каминную залу, спускались с балок перекрытий верёвочные струны и на них поодиночке и гроздьями болтались волшебные фонари. Иные стояли на стульях в секциях лабиринта, десятки фонариков. Промозглый, пахнущий гнилью сквозняк колыхал ткань, раскачивал фантаскопы. В закутах усадьбы перешёптывалась тьма. Слабый, мерцающий свет струился со второго этажа, и Топчиев устремился к нему напролом, сквозь податливые стенки лабиринта, цепляя фонари и ныряя под бельё. Ткань влажно трогала лицо.

Он преодолел преграды, взбежал по лестнице. К светящемуся дверному проёму, к тошнотворному запаху разложения и могилы.

Комната была просторной, но втрое сузилась с тех пор, как отшельник свил здесь гнездо. Слой грязи покрывал стены, пол, потолок. Годы свозил сюда конюх болотную землицу. Мебель, вмурованная в бурую толщу, канделябры, утонувшие в сводах норы. Комната чавкала и капала комьями тины. Стены шевелились отслаивающимися ломтями грязи, извивающимися червями, корешками.

Свечные язычки походили на болотных духов; свечи-монашки и толстые огарки из ребячьего сала были натыканы по периметру норы. А в центре, сгорбившаяся, спиной к мужчинам, восседала девушка с куклою в руках.

Топчиев смотрел ошарашенно на позвонки под нежной кожей, лопатки, ямочки на пояснице и темнеющую меж ягодиц впадину.

Машенька, абсолютно голая, беззащитная, в этом зловещем логове.

Он шагнул к ней и застыл.

Не куклу, а мумию сжимала девушка, бережно, как младенца. Высохший до трухи чёрный трупик. Низко склонившись, она касалась рдяными губами уродливой обезьяньей морды, целовала… нет! Ела, причащалась, обгладывала тлен и с аппетитом прожёвывала.

Глухо вскрикнул Хромов, обронил топор.

Полусъеденная мумия шлёпнулась в месиво. Маша начала разгибаться, одновременно поворачиваясь к гостям. Она поднималась, выше и выше, будто была на ходулях, и упёрлась в потолок рогами. Витые рожки росли под волосами и стелились над черепом к затылку. Ничуть не смущаясь, она предстала перед мужчинами. Руки разведены и тело окутано молочной дымкой. Затуманенный взор Родиона скользнул по маленьким грудкам, хрупким рёбрам, округлому девичьему животу и выпуклой кости лобка. Куда непристойнее наготы были ноги её, ниже колен превращающиеся в мясистые лапы, попирающие хлябь раздвоенными копытами.

Завизжав истошно, бросился прочь отец. Визг растормошил Топчиева, он вылетел из норы, на лестницу, подальше от этого существа.

В каминной зале сами по себе зажигались ацетиленовые лампы, булькала жёлтая колодезная вода в конденсаторах. Лучи волшебных фонарей скрестились шпагами, перечертили усадьбу. На трепещущих простынях появлялись фигуры гостей, чудовищные формы из переплетённых веток, крылатые и хвостатые.

Ничего не замечая, Хромов нёсся в гущу тварей и они потянулись к нему корневищами, сучьями клыков. Облепили тканью. Предсмертный вопль угас в скрежете челюстей, кровь обагрила бельё.

Лучи метались по комнате в поисках жертвы, тени барахтались у подножья лестницы. Цоканье копыт заставило Топчиева повернуться.

Онемевший от ужаса, он встречал свою судьбу.

Владычица приближалась, наплывали её огромные лютые глаза, две серебрящиеся луны, кратеры и морены. Затмевали рассудок.

С зоологической покорностью ждал Родион, и Владычица произнесла:

— Здравствуй, жених.

Когда метель утихла, сельчане наведались в поместье, где и обнаружили двух мертвецов. Иван Хромов находился в водосборнике старого колодца, а расчленённым трупом конюха Яшки Шипинина нашпиговали раструб мортиры. Славно поработали разбойники-душегубы. Пропавших Марию Хромову и Родиона Топчиева так и не нашли. Кто в болотах сгинул — сгинул навек. На место прежнего смотрителя помещик письмом уполномочил супружескую пару из приезжих, но их никто никогда не видел.

Нового учителя прислали спустя двенадцать лет, после принятия Советом Народных Комиссаров Декрета «О ликвидации безграмотности». К тому моменту детей в Елесках не осталось вовсе.

На голодную кутью Авдотья Николаевна закопала фонарь Топчиева в навоз: нечего.

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх