DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

КУКЛОВОД

Максим Кабир «Гнев»

В пятницу Витя Погодин опоздал на работу. Спал ужасно; до рассвета ворочался, думая о предстоящей поездке домой. Потом мучили кошмары — в них была черная обшарпанная дверь с дерматиновым покрытием, и под дерматином что-то шевелилось, будто там кишели опарыши или змеи.

У проходной караулил заместитель директора Щекачев. Перебегал глазами с сотрудника на циферблат часов. Вытянутое толстогубое лицо, помесь лошади и поэта Пастернака, выражало крайнюю степень озабоченности.

— Беспокоюсь о вас, Виктор, — сказал он, перегородив Погодину путь. — Вы припозднились на двадцать минут, второй раз за неделю. Что-то не так дома? Здоровье как, сон?

Погодин изо всех сил старался не морщиться. Щекачев в его дешевом костюмчике с подкладками для ширины плеч и в белых, наверняка же до середины икр, носках, вызывал непреодолимую и щедрую ненависть.

— Извините, Альберт Михайлович, — выдавил Погодин, — впредь не повторится.

— Не извиняйтесь! Я-то понимаю, я на вашей стороне. Дело молодое. Сам в ваши годы…

Щекачев был старше Погодина на пять лет, в сентябре отмечали его тридцатилетний юбилей, и ни у одного служащего не нашлось для Альберта Михайловича искренних добрых слов.

«В мои годы, — подумал Погодин хмуро, — ты был убогой шестеркой на должности «подай-принеси», и с тех пор мало что изменилось».

— Но босс, — завел Щекачев традиционную песню, — ты его знаешь, застукает, всем влетит.

Собственные деспотические инновации он подписывал именем мягкотелого директора. И мстил за любой просчет: злобно, как мстят только школьные изгои, отщепенцы, дорвавшиеся до мало-мальской власти. Бедный Ринат Фатичев, вполголоса подтрунивавший над Щекачевым на корпоративе, был уволен в течение месяца. Не помешало и то, что у Фатичева больной ребенок, а с вакансиями нынче туго.

— Урод, — сказал Погодин, входя в кабинет. Коллегам не нужно было уточнять, кого он подразумевает. Классическую сценку «Щекачев и его крепостные» они лицезрели из окна.

— Это цветочки, — вздохнула Божена Долгушева, красивая брюнетка с восточными глазами. — В понедельник он попросил меня остаться после шести и втирал про перспективность моего проекта и карьерный рост. И в декольте мне косил, брр.

Она поежилась в своей меховой жилетке.

— Скоро директор в отпуск уйдет, — вставил кто-то, — Стукачев совсем озвереет. ИО, блин. УО!

Погодин сел за компьютер, поигрывая желваками.

— При Сталине ему б цены не было. Комсомольский активист. Костюм этот, где он его откопал? Ну да, мама купила, конечно. Мамочка от Альберта без ума. Как наш Альберт покакал сегодня? Жиденьким покакал, мама, комочками.

Он осекся, увидев, что Божена больше не улыбается, а смотрит поверх его макушки. Повернулся. Щекачев пасся у резервуара с водой. Физиономия бледная, лишь пурпурные пятна расплескались по щекам. Исподволь ухмыльнувшись, Щекачев покинул кабинет. Божена сочувственно ойкнула.

— Черт, — простонал Погодин.

Он переехал в столицу из провинции. Молодой, неглупый, перспективный, с громадьем планов. Чуть поднажать, и можно забирать с собой сестру. Но прошло полтора года, и сестра поменяла двухкомнатную квартиру в центре захолустья на однокомнатную там же, и давно не тешила себя надеждами. В съемной комнатушке вечерами телевизор объяснял про кризис, санкции и курс валют — ничего удивительного, что ему начали сниться кошмары. Но Погодин не отчаивался. Если вон даже Фатичев, чья пятилетняя дочь облысела от химиотерапии, не унывает — ему-то вовсе грешно.

В перерыве позвонил Юле.

— Ждем, — сказала сестра, — Пирог испеку, по маминому рецепту.

— Ну чего ты утруждаешь себя. Я бы здесь купил…

— По маминому рецепту в магазине не купишь. И новоселье все-таки, надо отметить.

Она продиктовала адрес. На душе стало тоскливо. Это же окраина, он по ней пацаном гулял, среди каркасов недостроенных высоток.

Всплыл в памяти сон, черная дверь, ее ткань вздымается и опадает, и из рыбьего глазка струится красное…

— До вечера, — попрощался он с Юлей. И поймал на себе взгляд Щекачева.

«Я с тобой поквитаюсь, сосунок», — грозил заместитель директора безмолвно.

«Если меня выпрут, — кисло подумал Погодин, — мне некуда будет возвращаться».

Рабочая неделя близилась к завершению, когда Альберт Михайлович вошел в кабинет. Приторно улыбаясь, посматривая в мониторы.

— Умница, — похвалил Божену и задержал ладонь на ее плече. Судя по скривившемуся рту, девушка боролась с желанием смахнуть руку Щекачева, как смахивают таракана.

Добрался до Погодина. Угрюмая тень перечертила компьютер. Покашливание с нотками сомнения, приторный запах одеколона. Что-то из рекламы «наш парфюм придаст вам мужественность».

— Я боюсь, Виктор, вы напутали с графиками, — произнес Щекачев.

— Да нет же, все верно.

— Увы, увы. — Разочарованное цоканье языком. — Распечатайте для меня проект. Я переговорю с боссом, рассудим, как усовершенствовать вашу работу.

Голова Погодина поникла.

Уже в электричке он грохнул кулаком по сиденью:

— Ублюдок!

Полегчало.

Малая родина приветствовала осенним дождем. Когда-то он излазил город вдоль и поперек, от комбината к комбинату. Изучил каждый двор. В детстве воображал себя путешественником, в юности — этнографом, книгу мечтал издать, по городским легендам. Легенд хватало: о призраках микрорайона Речной-4, о демонах закупоренной шахты, о затопленном немецком танке на дне Тигриного озера.

Очередная запись в альбоме несбывшихся мечтаний.

Городские окраины почти не изменились. Груды щебня, ржавеющие на автостоянке машины. Мрачные типы с двухлитровыми баллонами крепкого пива. У магазина с ироничным названием «Центральный» старушка — божий одуванчик продает вещи для грудничков; на одежке неотстиранные бурые кляксы.

Сестрина пятиэтажка.

Юля встретила в прихожей с сыном на руках. Погодин чмокнул сестру в щеку, малыша — в нежнейший пушок на темечке. Вручил подарки.

Юля обвела взором убранство квартиры.

— Так вот и живем, — сказала смущенно.

Продавленный двумя поколениями диван, кроватка, манежик, игрушки, телевизор, на кухне в углу — принтер и ноутбук. Когда Витю Погодина окончательно отторгнет столица, будет спать в ванне, как герой Евгения Леонова, постелив пальто. А летом — на балконе. Сказка!

— Скромно и со вкусом, — оценил Погодин, — Не хуже, чем в Европе.

— Пошли есть, врун, — ущипнула его сестра.

Он водрузил на обильно сервированный стол бутылки «Джека Дэниэлса» и красного марочного вина. Под горячую еду жаловался на вредное начальство. Сестра ни на что не жаловалась, все в ее жизни было хорошо. А что денег нет и папаше на ребенка плевать — бывает, справимся, образуется.

Племянник, демонстрируя новоприобретенные навыки, расхаживал по кухне и цеплялся то за маму, то за дядю Витю. Виски согревало.

Курить сестра разрешила на балконе. Он вышел, шаркая тапочками, чиркнул зажигалкой.

— Ни фига себе, — прошептал сквозь стиснувшие сигарету губы.

В низине, за Юлиным жильем, темнело длинное деревянное здание. Оно зарылось в овраг, притрушенное листьями, невероятно старое. Два этажа, плоская, крытая жестью крыша. Слепые окна с зубастыми осколками стекол. В последний его визит сюда в деревянном чудовище обитали люди, чахоточные завсегдатаи зон, промышляющие героином цыгане. Теперь и они бросили дом. Здание походило на гроб из затопленной подземными водами могилы. Гнилой гроб.

С черной дерматиновой дверью одной из квартир на втором этаже…

— Ну и сосед у тебя, — сказал Погодин. Юля непонимающе заморгала.

— Барак. Я считал, его снесли сто лет назад.

— Обещают! — фыркнула Юля, помешивая в кастрюле кашу для сына, — А он — хоть бы хны, стоит где стоял. Бесплатный отель для бомжей. — Она нахмурилась и добавила: — Но в нем и бомжи ночевать брезгуют.

— Или боятся Тролля, — улыбнулся Погодин, болтая в стакане алкоголь.

— Кого?

— А ты не слышала? Школьниками мы называли барак «домом Тролля». В честь маньяка, который в нем жил.

— Ну спасибо, братик, — хмыкнула Юля, — Именно то, что мне хотелось узнать на новоселье.

— Так когда это было! И ты же у меня смелая. Бесстрашная суперсестричка. Помнишь, как полезла меня из Тигриного озера вытаскивать?

— Спрашиваешь! Ты, дурачок, танк нырнул искать.

— А он есть, танк-то.

— Паша и тот с тебя смеется. Дядя у нас с приветом, ага?

Через час, получив свою порцию поцелуев, племянник был торжественно переправлен в кровать. Юля убрала еду и устроилась напротив с бокалом вина.

— Ну, рассказывай про Тролля своего.

— Да что рассказывать, — пожал он плечами, ощутив вдруг холодок. — Орудовал здесь в лихие девяностые. Дрол у него фамилия была. Александр Дрол.

— Людоед! — щелкнула Юля пальцами, — Я помню его фоторобот на столбах. Жуткий такой, он мне ночами снился. И мама запрещала со двора выходить.

— Его в девяносто пятом вроде арестовали. Он покончил с собой до суда.

— Слава Богу, — заключила Юля.

— Ага, — пробормотал Погодин, глядя в стакан. — Легенда была. Чтобы наказать кого-то, сильно наказать, нужно его фотографию оставить под квартирой Тролля.

— Наемный убийца с того света? — без тени улыбки произнесла Юля, — И что, оставлял кто-то фотографии?

«Да», — выдохнул Погодин всеми своими порами.

— А мне почем знать? — сказал он вслух.

Они посидели еще немного. Юля допила вино, зевнула.

— Ты меня прости, братик, пойду я спать. Умаялась за день.

— О чем речь! Отпускаю с миром.

— Так. Сейчас постелю матрас, одеяла. Интернет в твоем распоряжении, кури в форточку. Рада, что ты приехал.

Он смахнул невидимую слезу, а она показала ему язык.

Лампочка под потолком чужой кухни давала тусклый желтоватый свет. За окнами перекатывалась темнота и бряцала водосточная труба. Кран цедил в рукомойник настырное «кап-кап-кап».

«А я ведь почти стер тебя из памяти, Коля», — обратился он к прошлому, как к мальчику-погодку с угреватыми щеками.

Нахохлился над ноутбуком. Отвлечься, расслабиться…

В ленте новостей котики, задницы и мемы. Кто у нас онлайн? Чернявский, Самонин, Долгушева.

Он навел курсор на аватарку Божены. Написать бы, да о чем? В офисе она дружелюбно, без флирта, общается с ним, но большего явно не позволит — птицы разного полета. Статус «влюблена» — он живо представил стереотипного качка в голде. Или в столице уже не говорят «голда»?

Пролистал альбомы в поисках фаворита — «Турция 2014». Там внушительные прелести Божены норовят выпрыгнуть из умопомрачительного белого купальника, а на тридцать втором фото соски выпирают из-под материи

(из-под дерматина)

как

(черви или змеи)

наперстки.

Он вытер внезапно увлажнившийся лоб.

— Чушь, — пробурчал. — Дядя с приветом.

Улыбнулся и выбрал альбом «Новый год, корпоратив». Палец левой клавишей мышки выбивал азбуку Морзе. Задерживался на тех фотографиях, где была Божена. В синем платье с обнаженной спиной.

Грезы о сотруднице обволокли, и морда Щекачева воспринялась как трупик насекомого в изысканном деликатесе.

— Ах ты чмо, — осклабился Погодин.

Щекачев обычно мялся в стороне от веселья, напряженный, высматривающий. Вот и здесь он был запечатлен в гордом одиночестве, затравленный и жалкий. Пустой стул сбоку — начальник отлучился. В руке бокал с минералкой. Альберт Михайлович, естественно, не пьет спиртное.

И, к гадалке не ходи, прокручивает в вытянутом своем черепе фразу из тренинга для идиотов: «я самый красивый и успешный». Нет, «ты самый красивый и успешный», во втором о себе лице, конечно.

Зубы Погодина клацнули о кромку стакана.

Он приоткрыл окно и закурил.

Барак, который не могли демонтировать, лежал в яме, в разрытой могиле. Пронизанный сквозняками, черный, страшный.

Да, страшный, особенно если вам двенадцать и вы идете по его ступеням, стараясь не касаться ни стен, ни перил, и дверь вырастает, дверь ждет, и что-то ждет за ней, всегда ждало. Притаилось, сгорбилось, когти царапают воздух нетерпеливо. В вашем дрожащем кулаке — подарок для Тролля, крошечный, с ноготь, гладкий на ощупь лоскут, кусочек школьной фотографии, ненавистное лицо, пиратская метка.

Коля Касьянов по прозвищу Касьян. Хуже него разве что Тролль, но троллей не бывает, а Коля бывает, с прыщавой рожей своей и гиеньим смехом.

Второгодка, он перешел в Витин пятый класс, и школа превратилась в ад. От неуправляемого ученика страдали все, но Погодин был любимчиком Касьяна.

— Эй, Погода, что-то ты сегодня мокрая.

Подсечка, и он окунает Витю Погодина в лужу. И не просто окунает, а…

Во рту появился привкус грязной дождевой воды.

Про «дерьмовую погоду» лучше не вспоминать.

Два года унижений. А потом…

— Потом я убил его, — прошептал Погодин.

«Не ты, — воспротивился здравый смысл. — Касьянов лазил по стройке и упал на арматуру. Не думаешь же ты, что…»

Погодин резко захлопнул окно и прислушался стыдливо: не разбудил ли малыша? Но в квартире было тихо, лишь капал кран и ухало в трубах.

— И откуда кому знать, проживал ли там маньяк вообще? — задал Погодин скептический вопрос и вбил в гугле фамилию Дрола.

Проживал — черный дом с плоской крышей был на первой же странице.

«Серийный убийца терроризирует город».

«В лесополосе обнаружена шестая жертва маньяка, семнадцатилетняя студентка кулинарного училища».

«Ритуальные убийства? Садист из лесопосадки вырезает на трупах сатанинские символы».

«Отсутствовала нога…. Удалены мягкие ткани…»

И развязка:

«В квартире при обыске найдены части тел, которые психопат употреблял в пищу».

Убийца пойман, им оказался безработный Александр Дрол, 1949 года рождения. Фотографии бритого под ноль мужика. Неряшливые, грубые черты. Широкая полоса рта, глубокие носогубные складки. Глаза навыкате, круглые, будто лишенные век.

«Покончил с собой в изоляторе, ногтями вскрыв аорту…»

В разделе видео — передача «Криминал» местного телеканала и двухминутный ролик «Следственный эксперимент».

Щелчок, и на экране зарябил черно-белый лес, мачты деревьев. Припорошенная снегом прогалина. Опера, упакованные как японские ниндзя, и понятые. Между ними, в лыжной шапке и бушлате, Дрол — он на голову выше милиционеров, настоящий великан. Странно удлиненные кисти схвачены наручниками.

— Ну и урод, — прокомментировал Погодин.

И волосы встали дыбом. Точно услышав что-то, Дрол посмотрел в камеру, прямо на Погодина посмотрел круглыми безумными бельмами.

— Я сделал это, — сказал он грудным голосом.

Погодин нервным рывком закрыл вкладку с видео. На мониторе вновь возникло фото Щекачева. Ну, всяко приятнее, чем пялящийся в упор великан-каннибал.

Погодин раздраженно оттолкнул от себя мышку. В висках стучала кровь.

Да что со мной…

Слева монотонно зажужжало, и он подскочил от неожиданности.

Воззрился удивленно на принтер. Серая коробка мигнула лампочками, погудела и выплюнула теплый листок.

Распечатанная фотография Стукачева. Карикатурного, идеально мерзкого Альберта Михайловича.

— Ничего сверхординарного, — сказал Погодин, — Нечаянно запустил принтер.

Дыхание сперло, и кухня не на шутку расшумелась: буйным эхом в трубах, капаньем крана, урчанием холодильника и тиканьем часов. Захотелось глотнуть свежего воздуха, отфильтровать плохие мысли.

Он выбросил распечатку в мусорное ведро, помешкал, извлек обратно. Сунул в карман куртки — избавлюсь от нее на улице. Зашнуровал ботинки в подъезде.

Почтовые ящики на первом этаже были загружены иеговистской макулатурой. Несколько брошюр осыпались, он прочитал на цветастой обложке: «Гнев приведет к Сатане».

Как мило.

Ветер отрезвил, утихомирил разыгравшуюся фантазию.

Погодин пересек детскую площадку и замер на краю оврага. Вниз убегали ступеньки, частично мощенные досками, частично вытоптанные в земле. Барак топорщился пристройками, обвисшими карнизами, ставнями и козырьками. Скрипел, и в скрипе его Погодину чудился вызов: а слабо в гости зайти, как тогда, в детстве?

Не слабо.

На секунду, и сразу назад. Маленькое ночное приключение.

Подумалось мельком, что и ухватись он за столб, ноги бы несли на скрипучий зов. Мимо изгороди, по заросшему сорняком пустырю, в темное чрево подъезда.

Запах гниющего дерева, слякоть, хлюпанье. Погодин нашел в телефоне фонарик и высветил липкие стены. Что-то похожее на мокриц копошилось в зазорах. Пятерня нащупала карман, шелестящий листок.

Лестница застонала.

Сейчас фонарик уткнется в черный дерматин, в пучащуюся ткань, словно с изнанки на нее напирают лицом, чудовищной личиной, и глазок становится глазом существа…

Но луч свободно провалился в черноту. Дверное полотно исчезло. За пустым проемом вырисовывалось жилище Тролля.

Оправдываясь любопытством, он переступил порог. Ковырнул фонариком темноту. Замшелые стены, дряхлый настил.

«Какого черта я тут забыл?» — взъярился он на себя. Скомкал распечатку и швырнул через плечо. Двинулся к выходу.

Луч хлестнул по каморке в конце коридора. Озарил ржавое металлическое корыто и надтреснутое зеркало. Погодин оцепенел.

Стены ванной были практически не видны за слоем фотографий. Их носили сюда годами: большинство портретов выцвели до рыжих абстракций. Десятки, сотни лиц, мужчин и женщин, школьников и даже годовалых детей. Тех, кому завидовали, желали горя, кого ненавидели настолько, чтобы явиться в логово Тролля и пришпилить к коллажу их снимки. Стена ярости, вот что это было.

Давясь кислой слюной, Погодин вышел из каморки.

«Достаточно исследований», — подумал он, шагая к подъезду.

В дальнем углу захихикало.

Фонарик впился в источник звука. Тьма пожрала свет. Кокон мрака в углу снова хихикнул: так хихикает заклятый школьный враг. Или двенадцатилетний мальчишка, которого обрекли на смерть, отдали в лапы Тролля.

Погодин крутнулся на носках и заметил приближающуюся фигуру.

— Братик?

— Юлька!

Он обнял сестру.

— Как ты здесь очутилась?

— Я проснулась, а тебя не было. Увидела в окно, как ты идешь к бараку. Как лунатик… Я звала тебя с улицы…

— Я не слышал. — Он поцеловал ее в висок. — Зачем ты шла за мной, глупая?

— Я подумала…. Подумала, что ты можешь сделать что-то дурное.

— Да, — сказал он. — Да, так и есть.

До утра они просидели на кухне, грея ладони чайными чашками и болтая. О детях, работе и перспективах, но не о черном доме, нет.

Гуляли по парку днем и смеялись, когда Паша начинал приставать к уличным музыкантам. Ели сладкую вату и пили молочные коктейли.

Попрощались вечером; он обещал приехать в ноябре.

Загремела электричка…. Прочь от малой родины, сестры и стены гнева в каморке заброшенного барака.

Все воскресенье он провел на кровати, читая журналы. Мерно бубнил телевизор, транслировал российский сериал. Веки склеивались.

Остроты героев перемежались закадровым смехом.

Хихиканьем гиены.

Погодин уронил журнал.

Коля Касьянов стоял у телевизора. Волчий оскал от уха до уха — впрочем, ушей у него не было, как и губ, и носа. Со скул свисали клочья серой шкуры. Если смерть Касьяна и была трагической случайностью, после похорон, в гробу, Тролль съел его лицо.

— Привет, Погода, — булькая гноем на букве «п», произнес Касьян. — Он сделает это.

Обглоданный до кости палец указал куда-то за спину. Погодин оглянулся.

В кресле, едва помещаясь, восседал Александр Дрол. Круглые глаза умалишенного буравили Погодина, они напоминали половинки теннисного шарика, влепленные в глазницы, глаза хамелеона.

В руках Дрол держал голенького ребенка. Ребенок хныкал и вырвался. Желтые ногти Дрола скользили по нежной коже.

Погодин узнал Пашеньку, своего племянника.

Закричал истошно.

Дрол распахнул рот, огромную багровую пасть, и запихнул в нее голову мальчика.

Погодин проснулся за миг до того, как сомкнулись острые зубы. И еще полчаса лежал, уставившись в окно.

По пути на работу он пытался дозвониться сестре — тщетно. Предчувствия терзали, душили за горло.

Абонент вне зоны.

Всего-навсего телефон разрядился, не так ли?

— Понедельник — день тяжелый? — спросила Божена, — Вить, ты в норме?

Он подергал себя за воротник.

— Плохо спал…

— Виктор!

Подобострастная ухмылка Щекачева не предвещала ничего доброго. Только этого недоставало с утра.

— Мы говорили о вас с боссом на летучке. Про ваш проект. У босса имеются кое-какие сомнения, я убеждал его, что вы ценный сотрудник и…

— Давайте быстрее! — перебил Погодин.

Лицо Альберта Михайловича осунулось:

— Что вы себе позволяете?

Шум в коридоре отвлек внимание замдиректора. Он негодующе посмотрел на дверь, на уволенного в начале месяца Фатичева.

— Ренат? — Божена приподнялась со стула.

Фатичев выглядел кошмарно: растрепанный, бледный, небритый. Опухшие глаза пошарили по офису, сфокусировались на Щекачеве и сверкнули. Одновременно черная сталь заблестела в его руке.

Старомодный, с тонким дулом пистолет.

«Игрушечный, наверное, — подумал Погодин отрешенно. — С таким можно играть в театре красного комиссара, но убить человека таким нельзя».

Ствол нацелился на ошарашенного замдиректора.

— К стене, — велел Фатичев устало.

— Что вы себе позволяете? — переадресовал Щекачев свой недавний вопрос.

— Иди к стене! — рявкнул Фатичев.

Трясущийся Щекачев повиновался.

Сотрудники вросли в стулья, наблюдая за происходящим.

— Два часа назад умерла моя дочь, — доверительно сказал Фатичев заместителю.

— О, — протянул Альберт Михайлович, — мне так…

Фатичев трижды выстрелил в грудь Щекачеву. Пули откинули того к стене. Он сполз, марая обои и таращась на бывшего подчиненного.

Божена пронзительно завизжала.

Фатичев бегло перекрестился, вставил ствол в рот и нажал на спусковой крючок.

Погодин смутно помнил, как выносили трупы, что говорил назойливому и хамоватому следователю. Домой попал в полдень и тут же включил компьютер.

Перед внутренним взором — разводы крови на офисной стене, вспышка огня во рту Рената, падающая без сознания Долгушева.

Настрочил сообщение сестре: «Переживаю, позвони немедленно».

Зашел на страницу Божены, в новогодний альбом. Выбрал фотографию с Щекачевым, ту самую.

— Ну разумеется, — прошептал. — Вот же ты.

Курсор потрогал силуэт ныне остывающего в морге замдиректора. Порхнул к окну на заднем фоне. В стекле отражался фотограф. Фатичев.

Двоих. Он отдал Троллю двоих.

Погодин зажмурился.

Позвонил телефон. Незнакомый номер.

— Братик?

С души будто схлынула мазутная тьма.

— С тобой все хорошо, Юль?

— Да. Все по-старому.

— А Паша?

— Ест яблоки. Точнее, надкусывает.

Погодин вознес небесам молитву.

— Я звонил, но…

— Да, — вздохнула Юля. — Я такая раздолба. Потеряла свою мобилку.

— Да ей же сто лет в обед! — хохотнул счастливый Погодин. — Копейки стоит.

— Мобилка — ерунда. Там была куча фотографий. Моих, твоих, Пашкиных…

Сердце Погодина екнуло. Пальцы стиснули подлокотник кресла, чтобы тело не кувыркнулось куда-то вверх, в потолок.

— К-когда ты ее потеряла?

— В пятницу, я думаю. Ее не было, когда мы гуляли в парке, но я надеялась, что забыла дома, и…

Он сбил звонок. Телефон спикировал на ковер. Погодин качнулся из стороны в сторону. И засмеялся дребезжащим механическим смехом.

В голову пришла показавшаяся забавной мысль: даже если Тролль не умеет пользоваться сотовым, Щекачев, этот дохлый лизоблюд, охотно ему подсобит.

Комментариев: 5 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Сергей 15-10-2018 10:28

    Спасибо, Максим! Интересно и легко читается!

    Учитываю...
  • 2 Чарли 14-10-2018 19:04

    Вот этот момент царапнул глаз "Сунул в карман куртки — избавлюсь от нее на улице." Все повествование ведется от третьего лица, а мысли и прямая речь соответственно оформлены. А здесь небольшой сбой.

    Но это совершенно не преуменьшает достоинств текста. Читался легко, есть интрига, динамика, атмосфера. Частично предсказуемо, что, впрочем, общего впечатления не портит. Понравилось.

    Учитываю...
  • 3 Аноним 03-10-2018 14:35

    С радостью дождался вашего нового рассказа.

    Спасибо, очень нравится ваше творчество.

    Учитываю...
  • 4 Аноним 27-09-2018 04:06

    Хорошо!

    Учитываю...
  • 5 glucker2001 25-09-2018 19:40

    А вот этот рассказ очень хорош.

    Учитываю...