DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

ПРОКЛЯТИЕ АРТУРА

Дмитрий Золов «Белый трюфель»

Иллюстрация Ольги Рябовой

По жаре лошади плелись шагом. Доктор Грибин глядел в окошко, пальцем придерживая шторку. Вдоль дороги тянулось гречишное поле, а за ним начиналась дубрава. Однообразие сельских видов наскучило доктору.

Вот уже второй месяц он объезжал глухие деревни, выискивал народные рецепты, которые стоили бы серьезного изучения, но не открыл для себя ничего нового. Ирный корень, квасцы, горшки заговоренные — везде одно и то же. Сейчас доктор возвращался домой, чтобы восстановить растраченные впустую силы.

Экипаж нагнал волосатого мужичка с поломанной косой на плече.

— Любезнейший, — обратился к нему Грибин, — нет ли в этих краях какой-нибудь знахарки?

— Нету, — ответил мужик. — Была одна сильная старуха, но годов пять уж как вся вышла. Один только Ефимка Чушок от нее остался.

— Кто таков этот Чушок?

— Чушок-то — сирота, знахаркин приемыш. Он-то, наверное, у старухи секреты перенял, ну да кто к нему пользоваться пойдет.

— Почему же не ходят?

— Потому он с чертом знается, да и сам с лица — истинный черт. Все в лесу бесовы говешки колупает, а те дурни жрут-причмокивают. Тьфу! Такой-то хорошую хворь выгонит, а взамен две худые прицепит.

Грибин не совсем уяснил пассаж про бесовы говешки, однако решил уточнить другое:

— Разве бывает хворь хорошей?

— Бывает, когда она Богом дана, чтобы человек за грехи здесь помучился, а на небеса уже чистым шел, — пояснил мужик. — Хорошую хворь снимать — черта радовать.

Доктор усмехнулся такой дикой мысли и спросил:

— Как бы мне найти этого Чушка? Хочу на него посмотреть.

— Верст через пять будет постоялый двор — там и надо искать. Туда-то он бесовы говешки и таскает.

Доктор подал мужику гривенник и велел кучеру править к постоялому двору. Вряд ли приемыш знахарки мог рассказать что-то полезное, однако доктор решил с ним побеседовать.

***

Постоялый двор для здешней глуши выглядел добротно. Встречать гостя вышел сам владелец, услужливый, с отекшим лицом, по которому Грибин предположил болезнь почек.

Лакей спросил, нужно ли выносить вещи из кареты. Грибин сказал, что не стоит, достал саквояж из-под сиденья и направился в дом вслед за хозяином.

В общем зале был занят только один стол, за которым молодой священник с аппетитом хлебал прямо из супницы, едва ли не засунув туда лицо. Душновато попахивало чем-то.

Доктор занял место у окна, подальше от священника. Хозяин принялся перечислять имеющиеся в наличии кушанья.

— Непременно попробуйте здешний трюфель! — подал голос священник, оторвавшись от супницы. — По пикантности аромата он много лучше французского.

Доктор сдержанно кивнул. Из-за нездоровой печени он с прохладцей относился к гастрономическим радостям.

— Трюфель у нас отменный, — подхватил хозяин. — Очень повезло, что сейчас есть достаточный его запас и мы можем угостить, так сказать, и даже удивить.

— Откуда ж у вас трюфели? — полюбопытствовал Грибин.

— Все из здешних лесов. Удивительное открытие, так сказать. Никто и не подозревал, а они, оказывается, всегда тут произрастали. А потом один мальчик обнаружил.

— Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам, — изрек священник и снова погрузился в супницу.

Слова давешнего мужика о бесовых говешках начали обретать некий смысл. Доктор догадался, что трюфели наверняка нашел тот самый приемыш знахарки.

— Странно, но я об этом трюфеле никогда раньше не слышал, — заметил Грибин.

— И не удивительно-с, — кивнул хозяин. — Ведь его только тут и можно попробовать. Очень деликатный продукт — портится уже на другой день после сбора. От этого трюфель никуда доставить не получится. Только на месте кушать. В природной, так сказать, среде.

— А нельзя ли поговорить с мальчиком, который собирает для вас трюфели? — спросил доктор.

Хозяин настороженно взглянул на Грибина.

— Это было бы неудобно-с. Мальчишка, так сказать, от рождения скверно выглядит. Совсем урод-с. Для чего вам аппетит портить? Да и о чем с ним разговаривать?

— Я подумал написать статью в газету про ваш трюфель, — соврал доктор. — Чтобы привлечь читателя, нужен некий нерв, живая история. Вы понимаете? Бедный мальчик открывает для мира изысканный деликатес — это очень трогательно.

Услыхав о статье, хозяин просиял.

— Я понимаю, — закивал он. — Немедленно пошлю за Ефимкой. А вы пока располагайтесь.

— Тогда лучше бы сударю в отдельный кабинет перейти, а то ведь при мне малец засмущается, — сказал священник и добавил пояснение для доктора: — Вроде бы мой предшественник за некую провинность сурово с ним обошелся, вот теперь отрок и меня по наследству опасается.

— Да-с, так будет лучше, — согласился хозяин. — И вы предложите мальчику водки. Он несколько диковат и может впасть в конфуз, но за водкой очень хорошо разговаривает.

Доктора проводили в кабинет. Половой принес телятину и полштофа водки. Мясо было посыпано желтоватой стружкой, от которой пахло смесью осеннего леса, орехов и солдатских казарм, где хорошо поели чеснока. Похоже, это и был тот самый трюфель. Аппетита запах не вызывал, однако ж после вранья про статью доктор думал, что должен отведать местный деликатес. Он принял двойную порцию печеночных пилюль и осторожно приступил к трапезе.

Через какое-то время хозяин заглянул в кабинет, чтобы справиться о впечатлениях доктора. Грибин солгал, что такого не едал и в Бургундии. Хозяин был с этим согласен. Что там Бургундия! Даже в соседнем уезде белый трюфель не растет. А вот не угодно ли гостю отведать яйца пашот или же еще чего-нибудь все с той же присыпкой?

Доктору это не было угодно. Он и телятину-то с трудом заставил себя съесть и чувствовал, что теперь печень не простит таких вольностей.

Хозяин скрылся. Вскоре явился половой и, невзирая на возражения, поставил на стол яйца пашот, приправленные трюфельной стружкой, и миску соленых огурцов за счет заведения.

Какое-то время доктор сидел в одиночестве и размышлял над словами встреченного по дороге мужика. В самом деле, бывает ли хорошая хворь? И если да, то как отличить ее от дурной? И к какому разряду в таком случае относится его печеночная болезнь?

Эти глупые думы были прерваны появлением растрепанного паренька отталкивающей наружности, низкого, сутулого и весьма упитанного. Темные пятна наподобие расплывшихся родинок налезали на его лицо, и из пятен этих росло что-то вроде шерсти. Щеки висели мешками, мелкие глазки едва выглядывали из-под век, а нос торчал кверху, выставляя глубину ноздрей на всеобщее обозрение. Доктор предположил, что тут последствия рахита наложились на некий врожденный недуг.

Парнишка забился в угол, сложил руки на груди и замер, вперившись взглядом в стоявший на столе полуштоф. Доктору показалось, что трюфельный запах вдруг усилился.

Грибин поморщился, ослабил галстук и спросил:

— Тебя Ефимом зовут?

Парень кивнул, не отрывая глаз от полуштофа.

— Говорят, ты нашел здесь трюфели? Расскажи, как это получилось. Мне надо для статьи в газету, чтобы люди прочитали и приезжали сюда трюфели пробовать.

Ефимка шмыгнул и пискляво пробормотал:

— Шел да нашел — так и получилось.

Доктор подумал, что собеседник ко всему прочему слабоумен, и вспомнил совет трактирщика.

— Наверное, ты водки хочешь? Я могу тебе налить, если расскажешь про трюфели.

Ефимка оживился.

— А много нальете?

— Как рассказывать будешь.

Грибин откупорил бутылку и наполнил рюмку. Ефимка схватил посудину, опрокинул одним махом и заулыбался. Доктор заметил, что зубы у парнишки до того кривые, что непонятно, как ими получается жевать.

— Барин, выдайте еще чарочку, и тогда я вам все обскажу.

Грибин налил, Ефимка выпил, уселся на стул и приступил к рассказу. Говорил он толково, совсем не как слабоумный.

По словам Ефимки, трюфели он нашел случайно и ел их сам с желудями для вкуса. Потом хозяин на постоялом дворе случайно увидел у него пахучий клубенек и объяснил, что это подземный гриб, который стоит денег. С тех пор Ефимка и добывает трюфели. А найти их несложно: по бугоркам, по трещинкам в земле, но главное — по запаху.

Методы поиска трюфелей доктора не интересовали, однако он терпеливо слушал, подливал водку и ждал, пока Ефимка захмелеет.

— Вот еще говорят, что ты целительные секреты знаешь. Правда это или выдумки? — задал Грибин главный вопрос.

— Какие секреты? — удивился Ефимка, потом захихикал. — Это вранье. Вот бабка Брыдлиха, она да, знахарствовала. А у меня откуда секреты?

— Раз так, спасибо за разговор, — сказал доктор и заткнул бутыль.

Увидав, что водки больше не дадут, Ефимка приуныл, забегал глазками, соображая, а потом спросил:

— Что ты мне, барин, дашь, если расскажу про целительную силу?

— А что попросишь?

— Два штофа водки! — выпалил Ефимка. — И допить, что на столе стоит.

— Два штофа? — Грибин покачал головой. — Не много ли?

— А кто ж дешевле тайны открывает?

— Разве это тайна, если про нее люди говорят? Я, пожалуй, у народа поспрашиваю, и мне все бесплатно расскажут.

— Все, да не все, — значительно сказал Ефимка, подняв кверху палец с кривым желтым ногтем. — Всего-то, кроме меня, уже никто не знает.

— Хорошо, — согласился Грибин. — Если расскажешь правду, получишь два штофа. Но учти, что я выдумки хорошо различаю. Если начнешь врать, водки не увидишь.

— Это понятно. За небылицы два штофа кто же даст. Тут история такая, что рассказывать надо с самого начала.

***

Как оно было в первых годах, ручаться не могу, потому что памяти тогда не имел, а все слышал потом от бабки Брыдлихи. Она же неизвестно где врала, а где сочиняла. Выходит, поначалу с меня спроса за правду быть не может.

Родился я пегим да несуразным и с тех пор лучше не стал. Поп меня даже крестить отказался. Мол, пока архиерей не разъяснит, человек я или же нечто иное, таинство совершать нельзя. А разве же будут ради меня архиерея беспокоить? Так и остался я некрещеный.

Папаша мой на время родин был в отлучке, а когда приехал и увидал меня, разгневался.

— Что это за дите, пегое, как наш хряк?! — кричит он мамке. — От меня такого произойти не могло! Видать, ты еще с кем-то путалась.

Мамка клялась, в ногах валялась, да все без толку. Неделю-другую распекал ее папаша, а потом уехал насовсем в город жить.

От такого несчастья мамка остервенела. Первым делом заколола пегого хряка, которого папаша помянул, а тушу сволокла в болото, даже мяса не пожалела. Потом хотела меня топором рубить, да только ее перехватили.

Пошла мамка вразнос. И раньше-то она при случае не прочь была в рюмочку заглянуть, а тут уж пила-гуляла целыми днями и меня кормила пьяным молоком, чтобы я издох поскорее. Однако ж я как-то выжил, а вот мамка пропала неизвестно куда.

Потом сколько-то жил я у родни на сиротском положении. Видать, не очень хорошо жил. Вот и забрала меня к себе бабка Брыдлиха. Мол, где бы еще такому нехристю приют найти, как не у нее на отшибе.

С этого времени я уже и сам кое-что помню.

Житье у Брыдлихи было сносное. Что бабка сама ела, тем и меня кормила. Одно плохо — дух у нее в избе стоял очень уж тяжелый. Промышляла она знахарством, травки-коренья кипятила. От этого в избе пахло и клопами, и скипидаром, и цветочками сразу. От самой Брыдлихи по дряхлости тоже тухлым несло, особенно когда рот откроет. Но я привык понемногу, хотя от рождения и был очень уж на нюх чуткий.

Позже Брыдлиха пристроила меня пиявок ловить. Мол, у нее ноги захолодели от старости, вот на них и не клюет, а ко мне хорошо цепляться должно. Начал я пособлять бабке. Дело-то несложное: снял штаны и стой, пока пиявки не присосутся.

Так я и жил: ловил пиявок, а в церковь не ходил.

С младенчества распробовал я пьяное молоко, и с тех тянуло меня к хмельному, как вора на ярмарку. Если учую, где брагой пахнет, сразу слюни собираются — хоть бадью подставляй. А когда пригублю даже самую малость, на душе соловьи поют.

Только выпивку достать было сложно. Брыдлиха это дело в доме не держала. Одна у меня была возможность: как хмельные люди у кабака стоят, им под руку подвернуться, будто ненароком. Тогда они, бывало, для смеха и поднесут мне стопочку. Но тут от Брыдлихи приходилось прятаться. Если пронюхает, что сивухой несет, сейчас же задаст трепку.

Как-то раз выпал мне удачный день. Под хороших людей у кабака попал, и поднесли мне стакан чистой водки. Так я после этого плясал, что все животики от смеха надорвали и в подарок с пьяных глаз дали мне целый штоф беленькой. Я этот штоф у дома запрятал и отпивал понемногу.

Вот однажды стоял я в болотце, а пиявок все нет. Решил тогда место сменить. Побрел к берегу, споткнулся о кочку, пошарил по дну и вытащил свиной череп, белый, гладкий. Смотрю на него и думаю, к чему бы такую штуку приспособить. А череп вдруг хвать меня зубами за руку и не отпускает. Я со страху и так, и сяк дергался, но освободиться не смог. Заплакал тогда.

— Чего, — говорю, — дрянная голова, тебе понадобилось?!

Череп возьми да ответь:

— Отнеси меня в церковь. Надо мне попу исповедоваться.

Я от ужаса едва не околел. Вся шерсть на мне дыбом встала. «Не иначе, — думаю, — это сам дьявол!» Но зачем бы черту в церковь проситься?

Объясняю кое-как:

— Не могу тебя, дяденька, в церковь нести. Я некрещеный — меня самого туда не пускают.

А череп сильнее жмет.

— Неси, — говорит, — иначе руку отъем!

Смотрю — делать нечего. Сунул руку с черепом в мешок и пошел.

На удачу людей у церкви не было, и поп встретился у самой паперти. Как увидел меня, насупился.

— Чего тебе, бесенок, надобно? — спрашивает.

— Да вот, свиная голова требует, чтобы ее исповедовали, а иначе грозится мне руку откусить, — говорю и достаю череп.

Поп сначала решил, что я над ним шуткую, и хотел меня пристукнуть, но тут свиная голова подала голос:

— Исповедуй, батюшка! Надо мне в грехе покаяться.

Услышал это поп, понял, что тут дьявольские происки, перекрестился раз тридцать и говорит:

— С одной стороны, какое мне дело, ежели бес беса пожирает? Да и не по закону это — свиные головы исповедовать. С другого же боку, исповедь — она ведь не причастие, к ней всякого следует допускать. Может быть, таким способом и усмирится нечистый дух.

Велел поп нам с черепом подождать в притворе, потом вышел в облачении, с книгой и распятием, накрыл свиную голову полотенцем, что у него через шею висело. После этого череп меня отпустил.

— Постой-ка на улице! — говорит мне поп. — Нечего чужие исповеди слушать.

Я и рад был поскорее убраться подальше от таких дел, а все же интересно, чем исповедь кончится. Вышел из церкви, встал у паперти и жду.

Через какое-то время появляется поп. Брови у него нахмурены, глаза гневом сверкают. В одной руке держит он череп, а в другой — палку. Говорит грозным голосом:

— Воистину следовало бы тебя истребить, однако не желаю освященную землю поганить. Убирайся прочь и впредь не показывайся в этом приходе! Если еще раз увижу — забью до смерти, и всей пастве накажу так поступить. И мерзость эту с собой забери, чтобы духу ее тут не было!

Сказал так поп и швырнул череп мне под ноги.

Меня оторопь взяла.

— За что со мной так? Чем я провинился? — спрашиваю.

— Сказал бы, кабы не тайна исповеди, — ответил поп, топнул и замахнулся палкой. — А ну пошел отсюда!

Я подхватил свиную голову и припустил прочь. Отбежал от села, насколько дыхания хватило, спрятался в кустах, поревел немного, а потом начал череп пытать, что он такого про меня попу наплел. Но только голова молчала, как неживая. Видать, упокоилась после исповеди. Хотел я череп выбросить, но передумал. Понадеялся, что он потом разговорится. Надо же как-то узнать, с чего вдруг поп на меня взъярился. Просидел в кустах до вечера, а потом пошел Брыдлихе о несчастье рассказывать.

Бабка выслушала, нахмурилась и велела показать свиную голову. Покрутила она череп в руках и зашвырнула в печку, в самые уголья.

— Сжечь надо пакость! — говорит. — Про меня-то поп ничего не сказывал?

— Нет. Про тебя речи не было.

Брыдлиха успокоилась немного.

— Наш поп — человек суровый. Если обещал изничтожить, значит, так и сделает, — сказала, она, поразмыслив. — Надо тебе убраться подальше с его глаз. Есть у меня в лесу избушечка. Посиди пока там, а я попробую узнать, отчего поп разгневался.

Начала Брыдлиха собирать припасы в дорогу. Я же тем временем украдкой до тайника сбегал и прихватил штоф. В лесу-то с ним повеселее будет. Потом подумал, что надо бы и свиную голову забрать — вдруг все-таки захочет она со мной поговорить.

Пока бабка в подпол лазила, вытащил я череп из печи, положил в мешок вместе со штофом, а сверху прикрыл кое-какой одежонкой.

Собрались мы и пошли. Довела меня Брыдлиха до избушки, наказала сидеть тихо, наружу не высовываться, и отправилась обратно.

Я спать завалился и встал только к следующему вечеру. Тут слышу: шлеп да шлеп, как будто кто в воде плещется. Может, выдра, а может, и нет. Страшно было это слушать, а выйти посмотреть — еще страшнее. Ну как это люди — схватят меня и к попу отведут!

Для отвлечения начал я в избушке прибираться, вещички раскладывать, и заодно вытащил из мешка свиную голову. Поставил ее на лавку и опять стал допытываться, из-за чего поп на меня осерчал. Голова молчит, за окном кто-то шлепает, а на душе муторно.

Так я промаялся до рассвета, а потом уснул. Поднялся к вечеру, и вокруг было так тихо, будто не в лесу, а в могиле. А к сумеркам снова шлепать начало.

«Ну, — думаю, — надо сходить и поглядеть, что там такое, а то всю ночь опять страхами буду себя изводить».

Хлебнул для смелости, высунулся наружу, пошел на звук и шагах в трехстах от избушки увидал широкий ручей. А возле этого ручья стоит баба в белой рубахе и что-то в воде полощет.

Хотел я потихоньку вернуться назад, а потом подумал: откуда бы здесь бабе взяться? Место вроде глухое. Выходит, это не человек, а мавка — ночная постируха.

Про такую нечисть я от бабки Брыдлихи слышал. Лучше бы, конечно, от мавки подальше держаться, потому что она и удавить может. Впрочем, это больше складных парней касается, а я-то, урод малолетний, зачем бы ей сдался? А вот если мавке помощь оказать, тогда она на любой вопрос ответит. Мне же очень хотелось узнать, о чем там свиная голова с попом разговаривала.

Не был бы я выпивши, ни в жизни на такое дело не решился бы. Но с водкой-то все легко. Вышел к ручью и спрашиваю:

— Тетушка, не надо ли тебе помочь?

Мавка полосканье бросила, обернулась, белесыми зенками на меня посмотрела и говорит, вроде бы ласково:

— Помоги, если хочешь. Только отчего же ты меня тетушкой называешь?

— А как тебя называть?

***

Открылась дверь, вошел половой с двумя штофами. Ефимка умолк.

— Водку сейчас прикажете откупорить? — осведомился половой.

— Нет. Оставь как есть, — сказал Грибин. — И будь любезен, посчитай, сколько я должен.

Половой удалился с поклоном.

— И что дальше? — спросил Грибин без особого интереса.

Деревенские сказки могли бы развлечь любителей подобных историй, но доктор к таковым не относился. Он приехал сюда за другим и пока что не услышал ровным счетом ничего полезного.

Ефимка помахал рукой перед лицом, будто отгоняя невидимую муху, икнул и продолжил:

— Вот я и спрашиваю: как тебя называть?

***

Мавка отвечает:

— Матушкой надо. Ведь я тебя на свет родила. Разве не узнал?

Я так и замер. То ли куражится нечисть, то ли правду говорит?

— Откуда я тебя узнаю, если видел только в младенчестве?

— А я вот сразу поняла, кто ты есть, — отвечает мавка. — Таких-то пегих и кривых, как мой сынок, еще поискать. Ну, что стоишь? Хотел помогать, так отжимай полосканье!

Я уж и пожалел, что с нечистью связался. Ведь от нее никогда не знаешь, чего ожидать. Но раз начал, надо доделывать. Подошел, взялся за конец полотна и тут смотрю — это пегая свиная шкура.

Мавка другой конец шкуры подхватила.

— Давай, — говорит, — крути!

Начал я шкуру проворачивать, а она тяжелая, из рук выскальзывает. Старался я, старался, а мавка смеется:

— Ладно! Помог уже! Спрашивай, что хотел.

Я и задал вопрос про свиную голову и ее исповедь.

Мавка посуровела и отвечает:

— Об этом деле я слишком хорошо знаю. Было оно тому назад тринадцать лет да девять месяцев без нескольких дней. Сидела я как-то дома одна — муж мой в это время по делам отбыл. К вечеру заходит Брыдлиха, будто бы поболтать. Я еще тогда подумала: с чего бы вдруг? Никогда и носу не казала, а теперь приперлась.

Брыдлиха и говорит: «Скучно, поди-ка, одной сидеть. А вот бы нам винца выпить. Я как раз принесла бутылочку сладкого, на меду и на травах». Ну, кто ж откажется, если угощают? Вот и опробовала я рюмочку ведьминого вина. Оно и правда такое уж было сладкое, что следом вторая и третья пошла. А Брыдлиха подливает и разговаривает ласково. Так бутылка и закончилась. Брыдлиха восвояси отправилась, а я прилегла да и заснула.

Потом вдруг чувствую среди ночи, будто глаза у меня открыты и в них луна светит. Однако ж ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. А тут тело мое само по себе с постели поднялось, рубаху скинуло и нагишом направилось к выходу. Я все это глазами-то вижу, а сделать ничего не в силах — меня против воли несет.

Захожу в хлев, бужу пегого хряка и встаю перед ним враскорячку. Хряк понюхал, похрюкал, забрался на меня и давай обгуливать. А я-то даже закричать не способна — голос отнялся.

Когда закончил хряк все дела, я поднялась, пошла обратно в дом, легла на кровать как ни в чем не бывало, и тут на меня сон накатил, глубокий, навроде обморока. Утром проснулась в навозе перемазанная, однако ж как-то уговорила себя, что все это спьяну приснилось.

Прошел месяц с половиной, и поняла я, что в тягости. Однако ж все еще в плохое верить не хотела. С мужем-то жила ладно — почему бы и не понести от него человеческим порядком? Но уж когда ты родился, пегий да кривой, то и отговаривать себя нечем стало. Правда вся на твоей пятнистой шкуре выплыла. А череп, который ты нашел, видать, папашки твоего, пегого хряка. Вот он попу и исповедовался, что с чужой женой согрешил.

Послушал я и спрашиваю:

— Что же, раз я так уродился, меня и в рай не примут?

— Этого не знаю, — отвечает матушка. — Меня, видишь, саму пока не принимают. За грехи сперва должна сто лет шкуру стирать, пока все пятна не выведу.

Погоревал я немного, а потом мне вот что интересно стало:

— Брыдлихе-то какой резон? Для чего она колдовство подстроила?

— Тут уже вторая история, — отвечает матушка. — Я, когда поняла, какое злодейство свершилось, решила за это с Брыдлихи спросить строго. Только ведьма пропала куда-то и в селе не появлялась. Я уж ее и караулить устала, но только вижу однажды — свет у нее в доме горит. Взяла тогда топор и пошла потолковать на чистую душу.

Старуха, как меня увидала, в ноги повалилась и давай каяться. «Прости, — говорит, — не желала я тебе большого зла, а только и по-другому сделать не могла. Ты — баба молодая, родишь себе еще детей, каких положено, а этот, свинявенький, мне очень нужен. Позволь, я его заберу, а за это деньгами рассчитаюсь или другим, чем прикажешь».

«Для чего же он тебе понадобился?» — спрашиваю.

«Для того, чтобы хворь снять. Я-то, видишь, стара, дряхла. Нутро гниет заживо. А если дорастить свинявенького до тринадцати годов да потом употребить его кровь, то недуги отступят».

Умолкла матушка, а я смотрю в ее блеклые зенки и подозреваю: не польстилась ли она сама в то время на мою кровь? Не захотела ли себя от недугов при случае избавить?

— Вышел у нас спор, — продолжает матушка. — Брыдлиха-то, хоть и старая, да увертливая оказалась. Махнула я топором, а она под рукой проскользнула и плеснула чем-то мне в лицо. Так тут жечь-разъедать начало! Через глаза огонь в самую голову заполз, и от этого я скончалась. А Брыдлиха тело мое ночным временем свезла сюда и прикопала. Так все и вышло.

Слушаю я, слушаю, и не знаю, что делать. Мертвым-то верить нельзя, да и живым — тоже. То бабка Брыдлиха на матушку наговаривала, а теперь обратно получается.

— Сомневаешься в моих словах? — спрашивает матушка. — Так их легко проверить. Тринадцать лет тебе исполнится как раз назавтра. Вот если Брыдлиха в это время явится, не раньше и не позже, то знай, что пришла она по твою кровь.

— Если так проверять, пожалуй, она меня и зарежет. Для чего мне такие проверки?

— Не бойся, сынок, — говорит матушка. — Поджидай Брыдлиху снаружи. Как она начнет к тебе подступать, сразу беги сюда — здесь я ее встречу. Теперь ступай, а мне шкуру стирать надо.

Я и пошел. Прибрел в избушку, сел, и не знаю, что делать. Мертвые-то кем хочешь могут прикинуться, да и бабка Брыдлиха тоже, должно быть, хитра. Кто из них моей смерти желает — непонятно.

Приложился я к штофу. Нутро подогрелось, а тревога не ушла. И свиная голова с лавки на меня пустыми глазами смотрит. Я говорю ей:

— Чего молчишь-то? Скажи по-отцовски, как тут выворачиваться?

А она не отвечает. Тогда ради озорства плеснул ей немного водки промеж челюстей. Череп враз ожил.

— Чего, — говорит, — ты мне покою не даешь? Зачем подношениями будишь? Мало ли я на болоте муки терпел? Казалось бы, вот исповедовался, и теперь меня следовало бы закопать для упокоения, а тут какие-то проказы!

— Какие уж проказы! — отвечаю, и обсказал свиной голове, в чем дело. — Раз ты мне, выходит, отец, так и научи, как поступить.

— У меня-то, — говорит свиная голова, — сыновей много, и на каждого не наподсказываешься. Все же, как ты дите особенное, тебе сделаю одолжение. Посмотри-ка в моей левой челюсти у коренных зубов. Там, кажется, что-то застряло.

Подошел я к черепу с опаской — ну как опять схватит — и вижу, какая-то штука в его пасти поблескивает. Потихоньку начал ковырять и вытащил пожеванный нательный крест.

— Это твоей мамки крест, — говорит папаша. — я его сжевал, когда на нее забирался. Веревочка-то вкусная была, а железяка промеж зубов пришлась. Бери и носи. Будет тебе защита.

— Как же я стану носить, если некрещеный?

— Да уж хоть как. Бог-то, он, видишь, и мне в милости не отказал, допустил к исповеди. А ведь ты не совсем свинья, а наполовину все же человек.

Выправил я крест, приспособил к нему веревочку и надел на шею.

— А теперь, если не жалко, плесни мне еще водки, — просит свиная голова.

Я и плеснул чуть-чуть. У меня-то у самого очень уж мало оставалось.

На другой день проснулся рано, вышел из избы и давай всего сторожиться. «Хоть бы, — думаю, — не пришла сегодня Брыдлиха, тогда бы и подозревать ее не надо».

Ан, однако ж, она притащилась к вечеру.

— Чего ты снаружи сидишь? Разве не велела тебе не высовываться? — спрашивает Брыдлиха, а сама руку в кармане передника держит.

«Эге! — смекаю. — Видать, у нее там нож!» И отхожу потихоньку.

— Я только воздухом немного подышать вышел, — говорю.

— А в избе разве тебе не воздух? Поди-ка сюда — за ухо оттаскаю!

И тут слышу: шлеп да шлеп по воде. Кажется, матушка знак подает.

Говорю:

— Оттаскай, если надо, только пойдем, сначала я тебе кое-что покажу.

А сам пячусь к ручью.

Брыдлиха за мной потихоньку ковыляет и рассказывает:

— С попом-то я договорилась. Это он на Петров пост сурово к тебе отнесся, а как разговелся — отошел. Вернемся теперь и будем жить, как жили.

А я ей все ж не верю, потому что рука-то у нее спрятана.

— Вот здесь, — говорю, — посмотри кое-что, а потом уж и пойдем.

Брыдлиха шла-шла за мной и к самому ручью приблизилась. Тут неведомо откуда возникла матушка да обернула старухину шею свиной шкурой. Душит Брыдлиху матушка и спрашивает:

— Как тебе теперь, сладко ли?

Бабка хрипит, руками машет. Я смотрю — а ножа-то у нее вроде и нет. Хотя ведьма, она и без ножа зарежет.

Матушка Брыдлиху додавила и ко мне обращается:

— Вот, сыночек, отомстила я за себя. Теперь подойди ко мне для материнского благословения.

Я-то, дурак, и пошел. Разве ж не знал, что мертвые благословлять не могут? А мамка ухватила меня за руку и потащила к ручью.

— Теперь, — говорит, — свиненок, тебя утоплю, потому как по твоей милости с любимым мужем разлучилась!

Я рвался, да мертвые-то крепко держат. Заволокла меня мамка в ручей. Тут я про крест вспомнил, извернулся кое-как и на мамку его надел. Она сразу сникла и упала плашмя.

Вышел из ручья, отфырчался. Гляжу: мамка и бабка Брыдлиха мертвые лежат, а вокруг лес. Что мне делать?

Вернулся в избушку, где свиная голова лежала. Прошу:

— Научи, батюшка, куда теперь податься.

А голова говорит:

— Вот уж не знаю. У вас, у людей, все сложно. Однако ж могу научить тебя искать подземный гриб белый трюфель. Если, конечно, водки мне еще плеснешь.

Я последнюю водку черепу в зубы вылил. За это папкина голова и рассказала, что надо ее закопать под боярышником, а через месяц, когда она корешки пустит, прийти на то же место и понюхать, чем пахнет. Вот по этому запаху как раз можно находить белый трюфель.

***

— Теперь я и хожу, грибы ищу, — закончил Ефимка и широко зевнул.

После короткого раздумья доктор сказал:

— Забирай свои два штофа. А в последнюю рюмку, если хочешь, я тебе добавлю специальное средство для эффекта.

Ефимка пожал плечами:

— Что ж, я и со средством выпью.

Грибин наполнил рюмку, достал из саквояжа склянку с настойкой опиума, отмерил двадцать капель, подумал и добавил еще десять.

Ефимка запрокинул все это в пасть одним махом, заморгал глазами, замотал головой.

— Хорошая у тебя водка, барин. Меня аж развезло чегой-то.

— Ты и правда набрался. Ступай-ка спать, пока стоишь на ногах.

Ефимка поднялся, пошатываясь, начал лить остатки из бутыли в рюмку, но промахнулся. Увидав расплескавшуюся водку, он взвизгнул, выругался, а потом слизал ее со стола. Грибин смотрел на это с отвращением.

Уродец разместил штофы под мышками и враскачку пошел прочь. Доктор тоже поспешил покинуть провонявший трюфелями кабинет.

В общем зале не было ни хозяина, ни священника, только половой дремал в углу. Доктор разбудил его и велел позвать своих лакея и кучера. Когда те явились, Грибин шепнул лакею несколько слов и приказал кучеру закладывать лошадей. Доктор чувствовал, как бунтует печень, и не удивлялся этому. После зловонных трюфелей могло быть и хуже. Пилюли он пить не стал. Надо было поскорее испробовать новое средство, чтобы решить, стоит ли оно внимания. Ведь лучший эксперимент всегда производится на себе.

Половой подошел со счетом. Грибин заплатил, не проверяя, и направился к выходу.

***

Карета остановилась на темной дороге. Грибин выбрался наружу и некоторое время глядел в черноту неба. В нем родилось странное чувство. Еще недавно доктора воротило от мерзких трюфелей, а теперь, кажется, он с удовольствием съел бы и те яйца пашот, что остались на столе в кабинете.

На дороге показался широкий раскачивающийся силуэт. Когда он приблизился, стало видно, что это лакей тащит Ефимку. Чушок, хоть и был без чувств, водку не потерял.

Уродца погрузили в экипаж, лакей сел рядом, а доктор — напротив. Грибин решил сейчас же испытать новое средство. Если от него не будет толку, то стоит ли везти с собой этого сказочника?

Доктор достал ланцет и задумался: «Венозная или артериальная?» — но потом решил, что это следует проверять эмпирическим путем. Он извлек из саквояжа мензурку, сделал надрез на запястье уродца, собрал выступившую кровь в посудину. Вышло около половины грана. Начинать нужно с маленьких доз.

Доктор с трудом выдернул из рук Ефимки штоф, откупорил, во избежание паразитарных заболеваний разбавил кровь водкой и выпил. Лакей смотрел на эти манипуляции с невозмутимым спокойствием. Кажется, он давно привык к чудачествам барина.

— Трогай! — скомандовал Грибин.

Карета при свете фонаря тащилась ни шатко ни валко. Потом взошла луна, и, кажется, кучеру стало посподручнее править. Грибина клонило в сон. От уродца пахло трюфелями, и этот аромат казался безмерно приятным, успокаивающим. Печень перестала тревожить. Средство действует? Пока рано делать выводы.

— Я вздремну, а ты следи за ним в оба, чтобы не сбежал, — наказал Грибин лакею. — Если очнется — разбуди меня.

Лакей кивнул, и доктор провалился в сон.

Проснулся он от деликатного похлопывания по колену.

— Ба-а-арин, — шептал лакей. — Вы велели разбудить.

Стояла все та же ночь. В свете подвешенного под потолком кареты фонаря Грибин разглядел Ефимку, обнимавшегося с бутылкой. Чушок смотрел на него в упор, не отводя глаз. Доктору потребовалось время, чтобы прийти в себя под этим взглядом. Однако ж быстро малец очухался. Другой от такой дозы опиума сутки пролежал бы пластом.

— Куда вы меня? — спросил Ефимка.

— Какое-то время поживешь в моем доме, — сказал доктор. — Тебя будут хорошо кормить и давать спиртное.

— Зачем это?

Ефимка задавал вопросы спокойно. Кажется, его совсем не взволновало похищение.

— Для науки, — ответил доктор. — Нужно исследовать твою целительную силу. Не беспокойся, тебя никто не убьет. Кровь буду брать в безопасных количествах.

Ефимка ухмыльнулся.

— Барин, ты что же, мне поверил? Я ж тебе наврал, чтобы водку выцыганить. Господа-то в такое не верят.

У Грибина промелькнула тень сомнения. Однако ж он ясно чувствовал покой в своей больной печени, а такого не могло произойти, если б не чудесное средство.

— И я не верю, — сказал Грибин. — Я проверяю. Ключи к тайнам природы лежат прямо у нас под ногами — надо только заметить и подобрать. К примеру, многие слышали о народном наблюдении, будто доярки редко болеют оспой, но только мистер Дженнер это серьезно изучил и прославился на весь мир. Вот и мы пойдем по его стопам. Кто знает, может быть, в твоей крови обнаружится элемент, с которого начнется новая эпоха в медицине.

— Значит, пытать будешь? — спросил Ефимка.

— Испытывать, — поправил доктор.

Чушок схватил початую бутылку и отпил хорошенько.

Дорога пошла вдоль реки. Потянуло свежестью. Луна стояла низко и пялилась в самые окна кареты. Грибин заметил что-то блестящее на груди Чушка, присмотрелся и разглядел вывалившийся из-за ворота гнутый крестик.

— Наврал, значит? — спросил доктор. — Но, как вижу, пожеванный крестик у тебя в наличии. Только, кажется, он должен быть на покойной матушке.

Ефимка спрятал крест под рубаху и ухмыльнулся.

— Так я его обратно снял. Подумал, если матушка колодой будет лежать, то нипочем шкуру не отстирает и в рай не попадет. Пожалел я ее. Потом мы поладили. Она добром за добро обещала платить. Мол, если кто меня обидит, матушка тому спуску не даст. Она теперь и тебя просто так не оставит.

Неподалеку раздались шлепки, как будто по воде били чем-то тяжелым.

— Бобры хозяйствуют, — сказал лакей.

Грибин с радостью бы с ним согласился, но карета ехала, а звук не становился тише, словно его источник двигался вровень с экипажем. Вдруг шлепки прекратились.

— Тпру! — закричал кучер.

Лошади встали, и карету качнуло так, что Грибин едва не повалился на Ефимку.

— Ты чего, стерва, посеред проезда шлендаешься?! — ругался кучер. — Вот я тебя!

Доктор выглянул в окно и увидел на дороге женщину в мокрой рубахе. В руках она держала пятнистую шкуру.

— Гони! Дави ее и гони! — крикнул Грибин, а сам полез в саквояж за револьвером.

Кучер стегнул кнутом, и лошади сорвались вскачь. Женщина успела увернуться от копыт и хлестнула шкурой по карете. Удар вышел до того сильным, что экипаж едва не повалился набок, но лошади вытащили.

От встряски рассыпались патроны. Грибин подбирал их, дрожащими руками запихивал в барабан. Он не знал, поможет ли здесь оружие. Кучер нахлестывал лошадей, карету шатало на ухабах. Ефимка хохотал от души. Лакей правой рукой держал его за шиворот, а левой крестился. Шлепки становились громче и чаще.

— Сворачивай от реки! — крикнул Грибин.

— Куда ж я сверну? Там дороги нет, — ответил кучер.

Грибин высунулся из окна с револьвером, однако не нашел, куда стрелять. Кругом была только темнота, скачущие тени кустов и настигающие удары по воде.

— Видишь, барин, как меня мамка защищает! — смеялся Ефимка. — А тебя кто защитит?

Грибина осенило.

— Крест сюда давай! — заорал он.

Чушок обхватил себя руками, пригнул голову, не желая расставаться с крестиком.

— Забери у него! — приказал Грибин лакею.

Тот стукнул Ефимку по уху. Уродец обмяк, и лакей стащил с него веревочку с помятым крестом, протянул доктору. Грибин зажал добычу в кулаке и прокричал в темноту:

— Ну, иди сюда! Теперь-то я тебя утихомирю!

Удары стали тише. То ли покойница испугалась угрозы, то ли дорога пошла прочь от реки. Вскоре шлепки совсем затихли.

— Не гони теперь, — сказал Грибин.

Кучер натянул поводья, заговорил ласково, успокаивая разгоряченных лошадей.

Грибин спрятал крестик и подумал, что если история про мертвую мамашу оказалась очень уж похожей на правду, то почему бы не верить и в целительную силу крови этого ублюдка. Доктор строил в уме планы экспериментов.

Ефимка после удара пришел в себя и начал проситься до ветру.

— Потерпишь, — ответил лакей.

Тогда кучер сказал, что лошадям надо отдохнуть, не то совсем надорвутся после скачки.

Хорошо было бы дождаться какого-нибудь селения, но Грибин опасался, как бы уродец не учинил на людях скандал, чтобы привлечь к себе внимание. Вокруг было тихо. От реки, кажется, отъехали далеко, и ничто не сулило опасности. Грибин велел остановиться прямо у дороги, но лошадей не распрягать.

Лакей достал вожжу и обвязал ноги Ефимки так, что ходить мелким шагом у того получалось, а побежать — уже нет. Уродец оскаблился, взял штоф, приложился к горлышку и с бутылкой полез из кареты. Лакей, не выпуская конец вожжи, направился следом. Зажурчала струя.

Вскоре лакей затолкал Ефимку в экипаж и сказал:

— Этот дурила сыкать-то и не хотел, а только всю водку на землю вылил.

— Папке в подношение, — гнусаво пояснил Ефимка.

Грибин вдруг почувствовал дурноту. Из самого желудка поднялся мерзкий привкус трюфелей, потом в боку кольнуло так, что доктор согнулся пополам от боли.

— Никак заплохело, барин? — ехидно спросил Ефимка.

Доктор со стоном полез в карман за пилюлями.

— Это не спасет, — сказал Ефимка. — И кровушка моя не спасет. А что спасет — только я знаю. И тебе скажу, но наедине, чтобы этот дуболом не слышал, — уродец кивнул на лакея.

Спазмы крутили Грибина. Это совсем не походило на обычные приступы печеночной болезни. Как будто кто-то хватал его прямо за внутренности и сжимал, дергал. Доктор едва успел высунуться в окно перед тем, как его стошнило. Во рту остался привкус крови. Наверное, открылась язва, а значит, дело очень плохо.

— Что же ты, барин, молчишь? Вели охламону-то выйти, и я тебе подсоблю.

Грибин не верил, что при открывшейся язве может быть прок от помощи Чушка, однако ж кивнул лакею.

— Ежели с барином что случится, я твое поганое рыло до самого затылка заколочу, — пообещал тот и выбрался из кареты.

Ефимка хрюкнул пару раз, а потом напряг горло и издал тонкий, едва уловимый писк, наподобие комариного. Спазмы утихли, и Грибин откинулся на спинку сиденья. По лбу его стекал пот, руки мелко тряслись.

— Это что? — с трудом выговорил он.

— Это папка, — ответил Ефимка, расковыривая запечатанный штоф. — Ты, барин, ел подземный гриб белый трюфель и через это папку к себе в нутро запустил. Он теперь в любое время может твой ливер сжевать. Вот и запомни — если хоть как меня обидишь или слушаться не станешь, сей же час окочуришься в страшных муках.

Довольный Ефимка хлебнул водки, потом расколупал ранку на запястье, выдавил немного крови и поднес руку к лицу доктора.

— На-ка вот, прими для поправки.

Как ни странно, Грибин не испытал брезгливости. Он слизнул кровь с пятнистой кожи, проглотил и почувствовал, как слабость отступает.

— Раз пригласил, так я у тебя, пожалуй, поживу немного, — сказал Ефимка. — Да заодно прослежу, как ты статью пишешь, от которой благородные люди захотят грибки кушать. Когда все нажрутся, я и подумаю, как это повернуть к своей пользе. Ты ведь не соврал, что можешь такую статью написать?

Грибин пожал плечами.

— А соврал, так тебе же и хуже.

Доктор смотрел на уродца и с ужасом думал, какая власть окажется в этих пакостных ручонках, если белый трюфель войдет в моду. Ведь так каждого можно будет свернуть в бараний рог.

— Сделаешь все, как нужно, и я тебя не обижу. Будешь жить в почете. А пока отдай-ка мой крест обратно, — потребовал Ефимка.

Грибин понял, что прямо сейчас нужно сделать выбор, от которого будет зависеть многое. Если рассудить здраво, то Чушок ничем не хуже прочих властителей чужих судеб. Что он потребует от людей? Водки? И кому от этого станет плохо? Кажется, водку и без того производят в достатке. Можно было бы согласиться на все и потом извлечь выгоду из помощи уродцу.

Тут Грибин явственно представил свое существование при таком выборе. Придется жить, как собака на поводке, в полной зависимости от милости этого выродка. Захочет он — так побалует, а захочет — заставит на карачках ползать. И еще своими руками других людей надо будет вводить в такое же положение.

Гордость доктора скрутило в жгут, от которого сделалось больнее, чем от недавнего приступа.

Грибин вытащил револьвер, взвел курок и выстрелил. Пуля вдребезги разнесла поднесенный ко рту штоф, пробила Ефимке подбородок и порвала горло. Завоняло водкой и трюфелями. В проеме отворившейся двери показалось испуганное лицо лакея.

Боль пронзила Грибина. Он подумал, что это, должно быть, разорвался кишечник. Потом что-то начало мучительно сжимать левую почку. Кажется, эта дрянь внутри решила убивать доктора медленно.

Желая освободиться от страданий, Грибин, пока еще были силы, поднес ствол к виску, но тут же передумал стрелять. Говорят, самоубийц не принимают в рай. Грибин решил вынести муки до конца. Вдруг это и есть та хорошая хворь, которая зачтется в жизни вечной.

Комментариев: 2 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Mary 24-06-2022 10:58

    Отличный рассказ, на одном дыхании прочитала

    Учитываю...
  • 2 Ольга Морган 20-06-2022 09:33

    Шикарный рассказ! С удовольствием прочла, спасибо автору.

    От себя могу добавить, что мораль данного рассказа «Не рой другому яму, сам в неё попадёшь»

    Учитываю...