DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики


Ирма Зарецкая «Гуль»

— Мамочка, я слышу, как он смеется.

— Кто смеется?

— Он.

— Кто он?

— Я не знаю… Но смех у него противный. Он как будто лает.

— Он с тобой говорит?

— Нет.

— Ты видишь его?

— И да, и нет.

— Это в твоей голове?

— Да. А еще в глазах…

— В смысле?

— Когда я закрываю глаза — вижу скелет и белые квадраты.

Лера злится: сын невозможно много играет на компьютере и не хочет ложиться спать.

— Отстань, отстань! Ну, пожалуйста, отстань, — слышит Лера каждый вечер.

— Молодой человек, вам пора в кровать, — подключается бабушка.

— Я еще совсем чуть-чуть.

«Чуть-чуть» длится долго — час, два, три. Вот уже за полночь, а сын все клянчит: «Ну еще немножечко». Когда Толик дома, Лере проще — у него разговор короткий:

— Считаю до десяти: раз — минус сотка из кармана, два — в кино уже никто не идет, три — эти диски ты несешь на помойку, четыре — будешь есть, что заработал.

До пяти на памяти Леры никогда не было.

Сын капитулирует, выпячивает обиженную губу, глядит на Леру шарпеевыми глазами:

— Мамочка, он же несерьезно?

— Серьезно.

Бабушка говорит, что Толик — бедовый. И однажды принесет смерть в своем рюкзаке. В том самом, в котором лежат блоки сигарет, черный чай, тушенка и сахар. В доме у бабушки не держат наточенных ножей, топоров, вязальных спиц, молоточков для мяса — вшивого шила и того нет. Толик психует, но оставляет личные вещи в тамбуре.

— Мамочка, мамочка, мамочка! — Сын забирается в кровать, просовывает лягушачьи ноги под мамину теплую попу, укутывается с головой в одеяло.

— Ты уже большой, — говорит Лера, радуясь, что он еще такой маленький.

— Мамочка, он не хочет со мной дружить! — жалуется сын.

— Кто не хочет? Толик?

— Нет.

— А кто?

— Ну, он…

Сын рассказывает Лере о новом знакомом. Его зовут Гуль. Оказывается, что он мертвый и в реальном мире давно стал скелетом. Гуль залез в голову сына сквозь белый квадрат.

— Я смотрел на солнце, а когда зажмурился — перед глазами появились белые квадраты, через один из них он и залез. Сначала просто смеялся, а теперь говорить начал.

Лера читает всякое, кормит свое воображение новыми ужасами. Толик уверяет, что все пройдет — перерастет пацан.

Сын рисует на желтых ватманах избушку на курьих ножках, косорылое солнышко, одноглазых голубей-чаек, горбатую радугу, летающие цветы и тучи-облака.

— Что у тебя тут? — Лера заглядывает через сыновье плечо. Видит поле изрытое, крест на кресте, танк кверху брюхом, лошадь убитая ест черный овес, дерево горит, а на нем — человечек в петле.

— Нравится, мамочка?

Лера все время терзается тем, что не увезла сына подальше. Когда началось, всевозможные женихи, друзья, дальние родственники звали ее в Краснодар, Воронеж, Тюмень и даже в Прагу. Всем отказала, дура — теперь никто не зовет.

Лера знает, ее смерть прячется за автобусной остановкой. На пятом сиденье возле окна. Когда накатывает, она закрывает глаза и видит: серый январь, свекольный лед, сиреневый троллейбус, стеклянное крошево, и люди не спешат на выход — уже приехали.

— Я живу взаймы, тогда просто повезло.

Лера любит свои сны: они всегда хуже, чем реальность. Обломки ночных кошмаров плавают в кофе, сыплются в тарелку вместе с овсяными струпьями, крошатся, плавятся, намазываются на хлеб, съедаются вместе с угольной пылью, тополиным пухом, цветочной пыльцой, гарью.

— Мамочка, он щиплется и говорит, что у тебя все невкусное: и каша, и борщ, и кисель, и что ты меня не любишь, — говорит сын Лере.

— Мама, я так больше не могу! — жалуется Лера бабушке.

— Мальчику нужен отец… Толик жениться думает или нет?

Лера пожимает плечами, шмыгает носом. У Толика на той стороне есть жена, с которой он живет так же как с Лерой — без штампа в паспорте. Лера уже дважды ходила к гадалкам, обе сказали — не судьба.

А сын становится совсем неуправляемым. Постоянно грубит Лере и бабушке, выливает суп на ковер, приносит из школы одни двойки, режет на квадраты тетрадные листы и страницы учебников.

Лера плачет, Толик нервничает. Ему, конечно, не жаль ее — давно разучился жалеть. Просто не любит слез, особенно женских.

— Хочешь, я его проучу? — спрашивает он Леру. — Только пообещай, что мешать не будешь.

Измученная Лера соглашается. Толик сразу берется за дело. Идет в комнату пацана и без лишних разговоров вырубает компьютер.

— Ты что делаешь, дурак?! — возмущается молокосос и сразу получает мощный подзатыльник.

— Дневник показывай! Быстро! — орет Толик.

— Обойдешься! — По щекам мальчика текут слезы, но страха нет.

— Считаю до десяти. Где мой ремень?!

— В жопе!

— Ну, все, пацан, десять!

Толик решительно выходит из детской, возвращается с армейским ремнем — грубая кожа, тяжелая бляха со звездой. А мальчика в комнате уже нет.

— Что, в прятки играть будем? — Толик резко открывает шкаф, смотрит за шторой и под столом. Идет в спальню. Там сидит каменная, бледная Лера, а из-под кровати торчит маленькая ступня в порванном носке.

— Спрятался? А ну вылезай, паскудник! — Толик хватает пацана за ногу и рывком вытаскивает из укрытия.

— Мамочка! Мамочка! Спаси!

Лера вздрагивает, но изо всех сил пытается изображать гранитный памятник безразличию. Твердит мантру: «Не лезь, не лезь, ты обещала».

Мальчик пытается сопротивляться, но бесполезно. Толик зажимает его голову ногами, стягивает штаны, заносит ремень для удара.

— Десять, — торжественно выносит приговор, и тут же приводит в исполнение. — Раз, два, три…

Мальчик визжит, рычит, воет.

— Мамочка! Спаси! Мамочка! Больно!

— Толя, я прошу тебя: не надо! — оживает Лера. ¬— Он же маленький!

— Сиську ему еще дай! Четыре!

— А-а-а! Больно! Больно!

На крик прибегает бабушка.

— Что тут происходит?!

— Не твоего ума дело, мамаша! — Снова опускается ремень. — Пять!

— Немедленно перестаньте бить ребенка!

— А-а-а! Мамочка! Больно! Убивают!

Тут Лера совсем перестает быть каменной, прыгает на Толика, впивается в него когтями и зубами, больно кусает за шею, расцарапывает лицо.

— А ну отпустил его быстро! Мудак! Садист! Вон из моего дома!

— Да пожалуйста. Сама воспитывай своего выродка, истеричка!

Толик быстро переодевается, собирает свои немногочисленные вещи и, громко хлопнув дверью, уходит.

— Мамочка, пусть его снарядом разорвет! А мы будем жить вместе: ты, я, бабушка и Гуль.

Толик не звонит, Лера срывается по пустякам — все ей не так. Она, брезгливо морщась, моет сидушку унитаза и ванну, не притрагивается к дерунам и тефтелям.

— Мама, везде твои волосы! Обрежь уже, что ли…

Бабушка хочет угодить, носит под сердцем чувство вины, нянчится с ним, как с капризным ребенком. Называет себя древней старухой, ветошью, обузой. Прикидывает, сколько ей жить: пока дочка замуж не выйдет или до высшей школы внука?

— Доченька, мне за ним сходить?

— Нет.

Лера волевым решением запрещает сыну видеоигры. Игнорирует слезы и вопли, ведет себя показательно строго. Компьютер теперь стоит в спальне, сидеть за ним можно только для учебы и только под присмотром.

Лера придумывает, что сыну нужно стать шахматистом.

— Садись, бестолковый, будем играть.

Мальчику эти орешки не по зубам: кони хромые, король голый, слоны неповоротливы, пешки стоят утюгами.

— Мамочка, ты меня всего съела или только наполовину?

— Он, как и мы — гуманитарий, — спокойна бабушка. — Подбери ему книги по возрасту, будет читать.

Но сын не читает, только листает страницы с картинками или того хуже — снова режет свои квадраты. Постоянно говорит с кем-то невидимым и в школе, и дома, громко смеется непонятно чему.

Учителя жалуются Лере на сына, твердят, что он — неадекватный. Одноклассники дразнят его дебилом и шизиком. Их родители говорят, что такому не место среди нормальных детей. Лера ругается, защищает ребенка, как может — с одной сукой подралась, не выдержала. Но вместе с тем ее не покидает мысль, что люди правы.

— Я поведу его к психологу, — говорит Лера.

— И что, всю жизнь со справкой ходить? — поджимает губы бабушка.

Но бывают хорошие дни, когда нет скелетов и квадратов, когда сын такой же, как прежде — добрый, ласковый мальчик.

— Мамочка, я умею дышать под водой! — ныряет в душистую пену.

— А у кого самая вкусная пяточка?

Вынырнув, сын хохочет, машет руками, роняет красоту в баночках, хватает Леру за поясок халата, хочет утащить к русалкам и кашалотам.

— Мамочка, а когда мы поедем на море?

— Летом.

— Так долго, — вздыхает сын.

Морем это трудно назвать: мелко и грязно. Чтобы нормально поплавать нужно идти подальше от берега, а ноги вязнут в липкой черной жиже. Ржавые лодки, выцветшие батуты, ностальгирующие пансионаты, наждачный песок, сизо-зеленая, слишком спокойная вода. На пляже — все разговоры только о войне.

Лера скучает, мечтая о курортном романе с незнакомцем из далеких краев, но в рыбачьем поселке только соседи, друзья детства, бывшие одноклассники, любовники — все те, кто не уехал искать счастье за тридевять земель.

— Мамочка, подвинься, нам тесно! — Сын липнет, требует сразу кукурузу, мороженое, хот-дог. — Мы есть хотим!

— А ремня не хотите?

Пока Лера будет спать, сын спустится к морю, найдет на берегу мертвую чайку. Завернув в футболку, принесет ее в номер.

— Мамочка, это птица везения и любви!

Лерин подбородок дрожит, ладони превращаются в кулаки, сжимаются крепко — до сломанных ногтей и крови. Она уже видела этот сон. Лера придумывает, что дольше быть у моря нельзя — закончится бедой. Не добыв два дня, она собирает чемоданы, учит сына трем ответам: «да», «очень понравилось», «все хорошо».

— Зачем меняли паспорт? — служивый на блокпосту смотрит на Леру как на врага, держит руку на автомате.

— А? — Лера, засмотревшись на оружие, не сразу понимает, что от нее хотят.

— Гражданка, я по-русски говорю. Зачем меняли паспорт?

— Тот сгорел при пожаре.

— Где получали новый?

— Там все написано.

— Вижу, что написано, потому и спрашиваю. Пройдемте.

Леру промурыжат три часа, автобус с чемоданами уедет. Заморенный на солнце сын уснет в колкой степной травушке, Лера приляжет рядом, поплачет вдоволь и позвонит Толику:

— Приезжай. Я была неправа.

Толик не упрямится — приезжает сразу, и не один, а с ребятами. Все вооружены, опасны, решительны и злы. Они идут на блокпост, требуют позвать командира, звонят кому-то важному, доходчиво все объясняют. Лера наблюдает за происходящим из машины, вздрагивает от каждого крика, говорит сыну, чтобы он лег на сиденье и прикрыл голову руками. Но до стрельбы не доходит. В итоге перед Лерой искренне извиняются, обещают впредь пропускать без проблем и даже без очереди.

До дома доезжают с ветерком и в хорошем настроении: байки, шутки, смех. Солдат за рулем затягивает удалую казачью песню. Уехавшие чемоданы ждут их в квартире. Бабушка напекла к возвращению три горы пирожков. Все садятся за стол. Толик ест пирожки с аппетитом, нахваливает. Лера влюблено смотрит на него, думает: «Хороший мужик — сильный, надежный. С ним безопасно. Не буду его больше гнать».

В день рождения дедушки они едут на кладбище, несут старику сладкого. Бабушка льет на могилу грузинский коньяк — дед его очень любил. Пока взрослые будут отмечать день рождения покойника, мальчик полетит самолетиком между могилками, наберет пышный букет тревожных, печальных, безвкусных цветов.

— Бабуля, это тебе!

— Выбрось, деточка! Выбрось! — испуганно крестится бабушка. — Нельзя кладбищенское в дом.

— Он говорит, что можно. А еще говорит, что твой дом здесь!

Бабушка расплачется, в сердцах пожелает себе быстрей окочуриться, а через месяц затоскует по дедушке, будет бродить по городу простоволосая, искать его у чужих дверей, спрашивать: «Колюня мой не приходил?». Станет называть Леру кумой, а внука Зиночкой, беспокоиться и вздыхать, что воду на стирку никто не принес, крышу сарая не починил, печь не натопил. Откажется от твердой еды, вытянется на кровати оловянным солдатиком, тихо заснет. Санитары завернут ее в простыню и вынесут из подъезда, будто это не мертвый человек, а старое, никому не нужное тряпье.

Леру накрывает не сразу. Она спокойно, по-деловому говорит с работниками морга, гробовщиками, могильщиками. Это скорее не горе, а так — сожаление: «Нестарая была мама, могла бы пожить еще. Жаль». Но когда гроб привозят на кладбище, когда несут к яме, когда все простились, чмокнули в венчик, и наступает время вбивать гвозди, вот тогда и начинается. Лера прыгает на могильщиков, хватает их за руки, кричит:

— Прекратите! Что же вы делаете?! Ей же тесно, ей же страшно там будет!

Толик оттаскивает ее, говорит что-то успокаивающее, держит бережно, но крепко. Могильщики и не такое видели, они понимающе вздыхают, продолжают работу. Когда гроб опускают вниз, Лера рыдает вовсю, хочет вырваться и прыгнуть в могилу:

— Это я во всем виновата! Отпусти меня! Отпусти! Я к ней хочу! Мама, ну прости меня! Прости! Мама!

На поминках Лера сидит обессиленная и пустая. Механически вливает в себя водку, закусывает мясным салатом и фаршированными яйцами. Девять дней спустя — опять поминки, а Лере кажется, что она и не вставала из-за поминального стола. Лера вспоминает, в чем грешна перед матерью — грехи любят счет. Каждую ссору, каждое дурное слово нужно занести в бухгалтерскую книгу сожалений.

— Я столько раз желала ей сдохнуть, странно, что она так долго прожила.

Толик утешает Леру обещаниями, хрусткими червонцами, букетами роз. Разрешает наплевать на все и уйти с работы. Однако жизнь домохозяйки облегчения не приносит. Лера начинает присматриваться к сыну — он стал другим, вовсе не капризным, слишком спокойным, неприметным.

Лера пытается вспомнить, что делал ребенок в эти печальные похоронно-поминальные дни, и не может. Кажется, он просто тихо присутствовал — в ритуальном бюро, на кладбище, в столовой. Нет. На самом деле сына не было там — он пересиживал похороны у знакомых. У каких? Лера спрашивает у Толика. Он — разведчик, должен хорошо помнить детали. Но даже Толик не может ничего толком сказать.

— Толя, ну подумай, прошу тебя.

— Я правда не помню. Разве это так важно?

Сын больше не пристает с расспросами, на все отвечает односложно, а главное, ни слова не говорит о своем новом знакомом — скелете в квадрате. А о нем и говорить не надо — он теперь ощутим, практически осязаем. Лера понимает, что в доме давно живет зло. К нему отнеслись несерьезно, дали укорениться, окрепнуть, вырасти.

Лера боится сына. Когда Толика нет дома, ей становится по-особому жутко. Во снах она бродит по нарисованному полю, где крест на кресте, разговаривает с повешенным человечком или ползет внутри кого-то огромного и мертвого. А бывает — выходит из квадрата скелет, протягивает Лере кладбищенские цветы и голосом сына говорит:

— Мамочка, это тебе!

Лера кричит, хватает ртом воздух, просыпается. Но каждое ночное пробуждение — лишь продолжение кошмара. По квартире ночью кто-то ходит. Слышится что-то вроде цоканья копыт. Скрипят двери комнат и дверцы шкафов, открывается, освещая кухню холодильник.

— Кто там? — спрашивает Лера. В ответ — неразборчивый шепот.

Лера с фонариком обходит квартиру, включает везде свет. Дома — никого лишнего, сын спит. Вроде как спит. Однажды во время такого обхода Лера мельком видит его: здоровый, в рваной камуфляжной форме, коротко стриженный, уродливый шрам на щеке, штанины подкатаны, на ногах… А что на ногах? Здоровяк криво улыбнулся и нырнул в детскую. Лера ворвалась в комнату, растолкала сына:

— Мамочка, что случилось? Я сплю.

— Он здесь, у тебя?

— Кто?

— Твой знакомый — Гуль.

— Какой Гуль? Мамочка, ты о ком?

Утром возвращается Толик. Он обживает квартиру. Когда не на службе — решает бытовые проблемы. Что-то ремонтирует, что-то покупает. Теперь старые порядки не действуют, рюкзак больше не стоит в тамбуре. Домой можно тащить все, что режет, стреляет, взрывается. Сначала Лера возражает, но Толик объясняет ей, что это — его основной доход.

— Пойми, Лерочка, службой много не заработаешь. А здесь — деньги. Я уже и так прилично поднял. Еще немного поднакоплю — уедем отсюда в теплые края. Будем жить по-человечески. Обещаю.

Лера доверяет Толику, надеется, что обещанный рай в теплых краях вполне реален. Освобождает кладовку — там теперь арсенал. От ребенка и от лишних глаз дверь запирается на ключ. Где Толик его хранит, Лера не знает и знать не хочет. Клиентов в дом Толик не водит — все сделки проходят на нейтральной территории. Перед каждой деловой встречей он нервничает и почти всегда возвращается пьяный.

После одного крайне удачного дела Толик придет, еле держась на ногах, но спать не завалится — захочет продолжения банкета. Достанет из пакета бутылку рома и много разной еды, попросит включить Хаски. Лера на скорую руку сделает бутерброды, поставит на стол приготовленные днем отбивные и крабовый салат. Заботливо нальет Толику, сама тоже выпьет.

— А где малой? — поинтересуется Толик. — Сидим тут как жлобы, а его не зовем.

— В спальне. На компьютере играет, я разрешила. Не волнуйся — я ему на отдельную тарелку всего отложу.

Сын забежит на кухню, бойкий, озорной. Сверкнет глазами, загадочно улыбнется. Лере покажется, что он не такой, как прежде — выше ростом, шире в плечах, плотнее. И с каждой секундой он станет будто раздуваться, расти, распухать.

— Что, Толян, бухаешь? — скажет мальчик внезапно погрубевшим голосом. — Давай и я за тебя выпью… Не чокаясь. Ну, ни дна тебе, ни покрышки!

Он выхватит из-под носа у Толика стопку, залпом осушит, пятерней залезет в миску, зачерпнет салата, закусит, пачкая лицо. Лера поймет, что это вовсе не сын, а тот бугай со шрамом, которого она мельком видела в одну из беспокойных ночей. Так что у него на ногах? А ничего. Просто вместо ступней — копыта. Толик ошалело посмотрит ему в лицо.

— Ты?! Да я ж тебя своими руками… Да ты же сгнил давно!

— И ты сгниешь! — Здоровяк покажет Толику левую руку, на мизинце будет висеть ключ на кожаной тесемке и колечко от гранаты.

Лера завизжит, нелепо замашет руками, потянет на себя скатерть, Толик, вмиг протрезвев, прыгнет вперед и накроет ее своим телом:

— Ложись!

Вокруг все засверкает, запылает, загрохочет, зазвенит, покатится, завертится и с треском провалится во мрак.

Лере представляется, что она колобок, катящийся по разбитым стеклам, или отрытый на старом кладбище череп, которым бесстыдные школьники играют в мяч. Из всех частей тела она чувствует только голову, точнее — головную боль. Сна уже нет, но нет и пробуждения.

Наркоз отступает, боль ползет ниже. У Леры появляются силы, чтобы открыть глаза. Открывает. Видит белый потолок, белые стены, часть кровати, капельницу. Вот все, что удается рассмотреть, не вертя головой. Шея, наверное, сломана — в корсете, и двигать ею невозможно. Впрочем, этого не требуется. Увиденного достаточно, чтобы сделать первые выводы: «Я жива. Я в больнице».

Лера старается вспомнить, что было до того, как она очнулась на больничной кровати, а вспомнив — жалеет, что ей не отшибло память. За дверью отчетливо слышны голоса. Лера понимает, что говорят о ней. Оба голоса — мужские, только один — низкий, хриплый, а второй — куда выше и звонче. Старый и молодой — упрощает все Лера.

— Ну что, девочку вчерашнюю спасли? — спрашивает старый.

— Спасли, — отвечает молодой. — Крови много потеряла, есть несколько переломов, но в общем — ничего критического.

— Вот и хорошо — мальчик сиротой не останется.

— Тут такое дело: минут двадцать назад звонил следователь — хотел с ней пообщаться.

— К черту его — не будет никакого следствия.

— То есть как? Там вроде человек погиб, у соседей стекла вылетели. А главное — в кладовке целый арсенал нашли.

— Коллега, ну откуда такие сплетни? Информацию проверять надо. Мне вот достоверный источник ночью звонил и объяснил доходчиво, что это — несчастный случай, взрыв бытового газа — не более. В общем, после обхода отправимся ко мне в кабинет, обсудим анамнез, заодно определимся, что говорить прессе.

— Эти людоеды уже здесь? Как же надоели!

— Что поделать, у каждого — своя работа… А вот и Анна Станиславовна идет. Что ж, приступим.

В палату входят двое мужчин, с ними — женщина лет сорока. Лера почти не ошиблась: один был действительно молод, правда — лысоват и сутул. Второй — в возрасте, но определение «старый» ему не шло. Лицо — смуглое, одутловатое, в глубоких морщинах, волосы торчат седым ежиком. Но при этом — энергичные движения, осанка, живой взгляд. Нет, «старый» — не про него.

— Доброе утро. — Лера пробует говорить, получается тихо, но вполне внятно.

— Здравствуйте, Валерия Николаевна. — Седой доктор улыбается, Лере нравится его улыбка. — Меня зовут Эдгар Янович, я — заведующий хирургическим отделением. Вас доставили сюда вчера вечером без сознания после взрыва газа.

— Газа… Конечно.

— Как ваше самочувствие?

— Бывало и лучше… Где мой сын?

— Здесь. С ним, к счастью, все в порядке — ни единой царапины.

— Я хочу видеть сына. Приведите его! Немедленно! — Лера кричит, насколько это возможно в ее состоянии.

— Ну что вы так разволновались? Тише, тише, — успокаивает ее Эдгар Янович. — Здесь нет никаких проблем. Анна Станиславовна, приведите мальчика.

Медсестра выходит за дверь, возвращается через минуту. А с ней за руку — цок, цок, цок копытами по полу — скачет верзила со шрамом на лице.

— Мамочка! — говорит он голосом сына.

— Это не мой ребенок! Неужели вы не видите?! Это вообще не человек! У него же копыта!

— Мамочка, ты что такое говоришь? Это же я! — Верзила садится на стул у кровати, кладет свою уродливую голову Лере на грудь.

— Ублюдок! — Она хватает тварь, пытаясь выцарапать белые, без зрачков глаза. — Что ты сделал с моим мальчиком!? Убью!

— А-а-а! Мамочка! Отпусти! Отпусти!

Вокруг сразу начинается суета — беготня, крики, ругань. Кто-то зовет на помощь, и в палату вбегают другие врачи, медсестры и санитарки. Они наваливаются на Леру, выкручивают руки, ломают пальцы, хлещут по щекам — все для того, чтобы спасти своего монстра. Им это удается — их много, а Лера одна. Их так много, что лиц не различить — сплошные халаты, вязкий белый клей, прилепивший ее к постели. Клей говорит разными голосами — мужскими и женскими:

— Уберите отсюда мальчика!

— Держи крепче!

— Коли!

— Ай!

— Я тебе говорю: крепче держи!

Лера сопротивляется до последнего, визжит:

— Гады! Вы на его стороне! Гады! Гады! Гады!

— Коли!

Ей вкалывают что-то. Еще некоторое время она пытается бороться, но держат крепко, а сил все меньше. «Я — воздушный шарик. Меня кольнули булавкой. Теперь я сдуваюсь. Лучше бы лопнула сразу», — думает Лера.

Вдруг в палату шумными веселыми потоками врывается вода. Стены становятся песочными — осыпаются, тают. Люди в белых халатах превращаются в морскую пену. Голоса заглушает шум прибоя.

— Мамочка, я умею дышать под водой!

— А у кого самая вкусная пяточка?

Лера и сын плещутся в море, и не в море даже, а в самом настоящем океане.

— Волны сильные, не заходите на глубину, — машет с берега бабушка.

Чуть поодаль Толик залез на высоченную пальму. Вот чудак! Он сбрасывает оттуда кокосы, а Папа Коля ловит их, чтобы не разбились, и складывает пирамидками. Лера смеется: впервые за много лет ей снится хороший сон.

Комментариев: 1 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 читаю 30-07-2019 08:43

    Мне понравилось, спасибо.

    Учитываю...