Advertisement

DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

Иван Франко «Как русин по тому свету слонялся»

I

Русин1 умер. О сем не было никакого сомнения. Секция его тела, совершенная тремя врачами, выявила даже причины, по которым он был должен умереть. Причины были очень глубоки и высказаны очень учеными терминами; в протоколе не утаено даже, что секции совершили те самые три врача, что при жизни лечили его, пускали ему кровь, вырывали зубы и вырезали всякие вредные наросты, пока не умер.

Умер наконец, и его похоронили.

Как известно, русская душа не сразу по смерти летит на тот свет, но еще какое-то время летает по тем местам, где покоится тело. Может, это первая кара за ее жизненные грехи — присматриваться невидимо к тому, что с ее телом и памятью делают по смерти. Так оно или нет, достаточно, что душа нашего русина приняла это очень чувствительно. Когда сошлись врачи, чтобы кроить и кромсать ее тело, она в виде мухи сидела на большом черном гвозде, которым были прибиты к кресту ноги деревянного Христа, что стоял у изголовья катафалка. Сидела и слышала разговор эскулапов, не умея однако никаким способом обнаружить своего осуждения о нем.

— Крепкий был парень, — сказал один врач, — взгляните, коллега, какие у него кости, какие мышцы, какая грудь, как у Геркулеса! Я и не думал, что так быстро победим его своими лекарствами.

— Не говорите, коллега, — быстро! Вспомните лучше, сколько мы с ним намучились. Мне удивительно лишь, как много он выдержал и жил… Коли б не уважаемый наш протомедик, то кто знает, не жил бы еще до сих пор.

— И наверняка жил бы, — молвил степенно третий врач, которого те два звали протомедиком. — Коллеги, несмотря на всю свою ученость, не узнали того, где его самая слабая сторона, и задавали ему лекарства не такие, каких было надо, чтобы полностью извести его жизненные силы.

— Но, уважаемый коллега, — вскрикнули в один голос оба первые, — ведь нам кажется…

— Только погодите минутку, коллеги, — молвил степенно протомедик, — сейчас растолкую вам сие. Коллега по правую руку понял свою задачу очень примитивно и лечил его только от Vim numericam2 через пускание крови, насильное вычищение и т. д.

— Кажется, однако, что последствия… — перебил несмело врач по правую руку.

— Последствия, разумеется, были, но не такие быстрые, не такие стойкие, как бы можно было надеяться, — сказал протомедик. — А коллега по левую руку даже и настолько не понял своей задачи.

— Как это? — вскрикнул врач по левую руку. — Разве ж я излечил его Rabies hajdamacka3

-То-то и оно, та ваша несчастная Rabies hajdamacka! А знаете, коллега, что же этиологическое и терапевтическое понятие этой болезни включает определенную неровность и бессистемность поведения. Вяжете больного и одновременно даете ему есть. Прижигаете его раны и одновременно выводите из обморока и приводите в сознание. Даете ему рвотного и одновременно возбуждаете его аппетит. Пускаете ему кровь и одновременно очищаете ее. А главная ваша вина — деятельность в противоречии с соседом.

— Ну, ну, не знаю, поскольку коллега протомедик… — начал как-то понемногу, будто иронично, врач по левую руку.

— Знаю, знаю, что коллега хочет сказать, — живо перебил его тот, — и сейчас объясню вам свой метод и свое поведение. Я вступил на физиологический терн, подготовленный вами, — не перечу сему, но я приложил метод более совершенный и успешный, потому что обратил главную операцию не против тела, а против души. Его Vis numerica, которую подкапывал коллега по правую руку, пригодилась мне против самого коллеги. Его Rabiem hajdamacicam обернул я в соответствующий миг против коллеги по левую руку. Ни одна, ни вторая не вредила мне ни крошечки. Зато я главной основой его жизни признал Independentiam summi positam, называемую также Mania autonomica4, и против той чисто психической болезни обратил я весь аппарат также психических способов, пока его душа не потеряла веры в свое собственное существование и наконец-таки не покинула сих гигантских телес.

Бедная душа слышала те слова, понимала их, но не могла ответить ничего. Только затрепетала радужными крылышками, но высший приговор не позволял ей улететь — вынуждена была слушать дальнейшие разговоры врачей, пришлось всматриваться, как их ножи погружались в ее тело, пилили ее кости, как их окровавленные руки вырывали из груди ее сердце и разрезали его на четыре части, чтобы познать его строение, и как их пальцы выцарапывали мозг из ее черепа и увязали в его извилинах.

Наконец прошло ее время, и она улетела на тот свет, напоенная горьким ядом, ибо никто не вспомнил о ней добрым словом, никто — казалось — даже не заметил, что посреди живых не стало одного, и то не самого худшего да и не последнего среди всех. Вороша целый ад боли и сожаления, полетела душа обычной солнечной тропой, но быстро с нее сбилась. Была эта душа очень грешна, так и очевидное дело, что блудная тропа завела ее прямо в ад.

II

Пришел русин к адским воротам и даже стучать не понадобилось. Ад, как известно, всегда стоит отворен и ворота имеет широкие, а в воротах все толпа и давка, так что никто и не заметил, как наш русин вместе с другими грешниками вошел в середину той «юдоли», полной «огней неугасимых» и «червяков неусыпных».

Вид ада разочаровал его очень. Думал, что найдет какие-то бездонные пропасти, страшилищ, муки и истязания, которых ни глаз не видал, ни ухо не слыхивало. А меж тем куда тебе! Какие-то серые, будто штыки, будто пески, без конца и края, без зелени, без леса, без реки; вверху что-то, будто небо, только черное, как смоль, без солнца и без звезд, — одним словом, околица нуждающаяся и скучная до высшей степени. А меж тем небом и той землей, будто черные тучи, ползали рои душ грешников, которые блуждали без призору, без занятия, без труда, без радостей, но и без никакой особой муки, кроме невыносимой тоски.

«Ага! — подумал русин. — Ишь, чем те чертяки проклятые хотят допечь человека! Якобы — живи себе, летай, плавай, по стенам дерись, но не делай ничего. Хитро удумали! Тоской хотят доконать, потому что знают, что для хозяйского детины труд — это первая основа жизни. Но не дождетесь вы, поганцы, чтоб я тут поддался вашему правилу!»

Лютый был русин. Так много лютости принес с собою со свету, что посмел делать в аду все на злость и наперекор.

«Все равно мне, — думал себе. — Раз уж человек добрался сюда, то хоть погуляю себе и залью чертям горячего сала за шкирку».

И давай метаться по аду, как ужаленный, переворачивая, разбивая и толча все, на что только набредал по дороге. Но проклятая равнина была так бесконечно длинна, препятствий не было никаких, а разбивать бедные грешные души не было никакой приятности.

«Что они мне? — думал русин. — Вот если б так черта какого сшибить, то было б хорошо!»

Да вот никакого черта и в помине не было видно.

«А это каково? — подумал русин. — Быть в аду и черта не видеть — чу, это уж последний позор! Но погоди ты, антипка, одного за другим сейчас я тут повыманиваю вас!»

Сел посреди болота и начал руками и ногами месить адскую грязь, лепить из нее вальки и кирпичи и укладывать в кучи. Наконец, когда того добра наготовил уже достаточно, поднял руку, чтобы перекрестить его, и крикнул:

— Ну, господи, помогай!

В тот миг явился сбоку от него красивый паныч в шапочке с петушиным пером, в зеленой курточке и в красных штанишках в обтяжку, с блестящей лесочкой в руке.

— А что ты, человечек, здесь делаешь? — спросил сладенько у русина.

Русин по давней привычке снял перед панычем свою засаленную здоровенную войлочную шляпу и сказал:

— А то, пан, хочу тут церковь соорудить.

— Что? Как? — запищал паныч. — Как посмеешь? Разве не знаешь, где ты?

— Да вроде знаю, что в аду, — сказал русин, почесывая затылок, — но не знаю еще, какие тут порядки. Батюшек вижу тут довольно, ну да и подумал себе: выстрою церквушку, так мы бы и поселились здесь все вместе из нашей парафии.

— Не знаешь, какие тут порядки? — завизжал паныч и замахнулся на русина своей палочкой, которая вдруг сменилась на огромную железную дубину. — Погоди, я тебя научу нашим порядкам!

И не успел ударить, как русин вырвал у него дубину и как отведет руку, как всадит черту его собственной дубиной по хребту, тот аж взвыл, точно целая сотня волков, закрутился вихрем и полетел к старшему черту с жалобой.

Безмерно утешился русин, ухватив дубину руками.

— Ну, теперь уже не буду скучать! — крикнул он. — Я им вот сею палицей стольких дыр во всех стенах наделаю, что им и крахмала расхочется! А-ну, опробуем помост!

И начал работать вовсю, ковыряя и выбивая дубиной дыру в помосте. Спустя несколько здоровенных ударов услыхал, что дубина пролазит насквозь через какой-то негрубый слой, которым был отделен верхний адский этаж от нижнего. Из дыры начал выбиваться густой вонючий дым.

— Ага, чертяки проклятые! — крикнул русин. — Эй, смотрите, люди добрые, — кричал он грешникам, что окружили его широким кольцом, как бесчисленная стая ворон и галок, — взгляните только, что это за бестионы! Здесь наверху морят нас холодом и потемками, а сами сидят в тепле и огонек себе жгут да светят. Но ждите, доберемся мы до вас. Эй, кто отважный, ну-ка за мной! Ломайте помост, будет и нам видно тепло!

Но другие души были простыми тенями, вот и не могли ничем помочь ему. Лишь он один среди них был силен. Поэтому, ухватив чертовскую дубину, угодил ею в дыру так здорово, что аж свод затрещал и сразу выкрошилась в нем огромная дыра. Сквозь ту дыру было видно нижний этаж адский. Это была огромная равнина, по которой, как звезды на небе, были рассеяны бесчисленные крупные очаги с приставленными к ним котлами, еще большими, чем сковороды в солеварне. Между огнищами, как огромные черные гадюки, сновали бесчисленные реки и потоки текучей смолы, выдавая из себя довольно приятный и очень здоровый для груди смоляной запах.

— Видите их? Вот бестии чертяки, какой они тут приятный устроили себе дом! — крикнул русин. — А вы, бедные души, стучите зубами от холода и задыхаетесь здесь в вонючих болотных испарениях! Так вот как оно в аду? Го, го, господа анциболоты5, мы вам не лягушки, чтоб в болоте сидеть! Хватит вам с нас насмехаться! Раз уж человек добрался до ада, то хотя бы адская справедливость должна ему быть! Давайте же за мной, кому тут негоже! — крикнул грешникам и с дубиной в руках проскочил сквозь дыру в нижний этаж. Как кромешная туча, полезли за ним грешные души, наполняя все адское подземелье невыразимым писком и свистом.

— Эй, а это что? — завизжал один чертяка, что стоял возле ближайшего котла и подкладывал огонь и доливал в него смолы, в которой, как галушки в кипятке, плавали и булькотали грешные души.

— А ты, проклятая личина, — крикнул ему русин, — так ты тут себе забавку устраиваешь, а про нас не кумекаешь? А это каково, а?

— Гевулт6! — заверещал по-жидовски черт, видя дыру в потолке и те грешные души, что толклись сквозь нее вниз. И черт ухватил свою здоровенную лопату, которой мешал смолу в котлы, и замахнулся на русина. И русин не ожидал удара, но прежде чем черт успел хорошенько замахнуться своей лопатой, всадил ему своей дубиной так здорово по макушке, что черт перевернулся и прошатался еще пару шагов назад, пока не упал в смоляную реку, в которой только затрепыхал ногами. Другие черти у соседних котлов взвыли в ужасе странными голосами, видя приключение своего товарища; некоторые бросились было ему на подмогу, но поскольку солидарность не относится к чертовским добродетелям, то сразу же махнули рукой и, словно черные тучи, засеменили, кто куда глядел.

— Хорошо идет, только голову набок несет! — кричал хохочущий русин, видя их побег. — Ну, а теперь увидим, что они тут варят в тех котликах.

Приблизился к первому котлу и, аж наклонившись над его краем, услышал какой-то тихий глубокий вопль, словно шум кипящего самовара. Вслушавшись еще лучше, узнал, что это — человечьи стоны, доходившие до него откуда-то, словно с великой глубины.

— Эй, кто там? — кричал русин, наклонившись над котлом, в котором кипела-клокотала смола. — Всякое дыханье да хвалит господа! Слышите там? Отзовитесь.

— И мы хвалим! И мы хвалим! — запищало что-то из глубины.

— Выплывайте наверх, бедные души! — крикнул русин, но души не выплывали, только все пищали.

— Господи, смилуйся! Господи, смилуйся!

— Ага, вижу, — вы сами руснаки7! — шутил русин. — Без божьего благоволения даже пальцем не двинете, хоть вам адская смола в уши льется. Ну-ка, кому там неладно, хватайтесь моей дубины, я вас повытягиваю!

Пищанье затихло. Через миг русин схватил обеими руками за дубину и начал тянуть вверх. Да не сдвинул! Дубина словно примерзла ко дну котла. Еще раз попробовал, аж зубы прикусил — куда тебе, никак не двинется!

— А там что за черт такой тяжелый? — крикнул русин, сплевывая на ладони.

— Грехи наши! Грехи наши! — мямлили грешные души в смоле. — Господи, смилуйся, отпусти нам наши грехи!

— Во имя отца, и сына, и святого духа! Ну, наверх! — крикнул русин, и дубина с налепленными на нее душами легко, как перышко, вылетела на воздух, аж кипучая смола обрызгала русину всю шляпу. Вынеслись грешные души, как мухи из воды, и, глубоко вздыхая, полетели вверх.

— Кому горячо, пусть идет охладиться! — молвил им русин. — Видите вон ту дыру в потолке! А я пойду к другим котлам.

И шел русин со своей дубиной от котла к котлу, вытаскивая намученных грешников и выпуская их на холод, аж все чертяки взвыли из ярости и негодования на такое нарушение адского порядка.

III

К самому старшему черту, Луциперу, прилетела целая толпа чертей, крича и жалуясь на русина.

— Ваше величество, — кричал один, — пришел тут к нам какой-то гайдамака8 и взбунтовал нам весь ад.

— У меня отобрал палочку и самого чуть не искалечил, — стонал второй.

— Дыру в потолке проделал и порядок нарушил, — проголосил третий.

— Мне десять зубов выбил, — гнусавил четвертый. — Души из котлов повытянул, — пожаловался пятый.

— Что это за гайдамака? — спросил изумленный Луципер.

— Разве мы знаем? Какой-то русин, — ответили хором черти.

— Что вы несете, бестолочи! — рявкнул на них Луципер. — Разве не знаете, что с 1860 года niema Rusi9? А когда ее нет, то и русинов никаких не может быть. Может, это какой-то москаль.

— Нет, ваше величество, мы москалей знаем. То русин.

— Несете нелепицу один за другим. Руси нет, так и русина никакого не должно быть.

— Что же нам делать, когда есть? — простонали черти. — Да и еще такой здоровенный и страшный!

— Не смеет быть, и шабаш! — грозно крикнул Луципер. — В наших адских реестрах нет такого народа, значит и ад не может принять никого такого, кто признается к тому народу. Понимаете?

— Понимаем! — сказали черти.

— Кто знает, может, это какой набожный подвох тех панычей с неба! — молвил дальше Луципер. — Они на всякие штуки хитрые, особенно с тех пор, как мы дали им отступного — нескольких иезуитов. Может, это они намеренно сотворили такой призрак, такой дух, такую фикцию и наслали ее сюда нам на заботу. Но не дождетесь тешиться, господа! — И он своим здоровенным пальчищем погрозил в направлении неба. — Эгей, бегите все со всех ног и выгоните мне того гайдамаку из преисподней за дверь. И накажите ему резко, чтобы не решил возвращаться сюда больше!

Как вихрь, бросились черти исполнять приказы своего повелителя.

— Эй, хахол, — окликал один издали.

— Братец русин! — кричал второй вблизи.

— Человек! — громыхнул третий над самым ухом русина, который все еще трудился и мучился, вытягивая души из адских котлов.

— А чего вам? — спросил русин.

— Пожалуйста, убирайся отсюда! У нас нет места для тебя.

— Как это нету? А где же мое место?

— Где хочешь, только не у нас… иди себе хоть к пану-богу! А ад не для тебя.

— А почему же, паны, вы мне это не сказали? Зря человек натрудился, наводя тут у вас порядки. А что мне будет за мою работу?

— Иди только, иди, уж мы тебе при выходе заплатим, что полагается, — уговаривали его черти.

— Ха, что ж, если идти, то идти, — сказал русин и, не выпуская из рук чертовской дубины, окруженный целым облаком чертей, полетел к адским воротам.

— Ну, какой же ты уплаты хочешь за свою работу? — спросили черти, когда русин остановился у ворот и, упершись, словно вол рогами, не хотел идти дальше.

— Знаете что, — молвил русин, — живут там на свете три больших доктора, что меня лечили при жизни. Хотел бы я теперь увидеть их на минуту и сказать им пару слов. Приставьте их мне сюда живьем.

Черти переглянулись, пошептали что-то, и тотчас три из них взяли и улетели в безграничные просторы. Не успел русин обернуться, а уже все три врача, принесенные за волосы, стояли перед ним с лицами, перекошенными смертельной тревогой. Какую-то минуту всматривался в них русин наполовину с сожалением, а наполовину с пренебрежением, а в конце сказал:

— Ну, что, господа! Слышал я вашу премудрую орацию над моим трупом. Спасибо вам за ваши заботы о моем здоровье, а вместо благодарности примите по слову правды. Ты, коллега по правую руку, — дурак. Ты старался исчерпать мои силы, — сам умрешь в исчерпании своих. Ты, коллега по левую руку, лечил меня от бешенства, — и сам узнаешь ее боль. А ты, пан протомедик…

Не договорив, вместо окончания плюнул пану протомедику в лицо, отвернулся, опустил шляпу на левое ухо и поплелся вверх к райским вратам.

IV

Тяжелая была дорога, тернистая и стремительная, и хоть казалось, что райские врата вот-вот, совсем близко от адских, так что лишь рукой подать, но когда пришлось идти от одних к другим, русину выдалось сие безмерно тяжелым трудом. Он шел и шел — казалось, века, тысячелетия, а врат рая как не было, так и не было. Сотки раз ослабевало его тело, не становилось духа в груди, темнело в глазах, и разочарование клещами сжимало сердце, но его твердая воля, то старое русское упрямство, все вновь подталкивало его в дорогу. Наконец, задыхающийся, усталый, еле живой, он постучал в узкую небесную дверцу.

— Кто там? — спросил изнутри святой Петр.

— Я, русин, — ответил наш герой.

— Русин… русин… русин, — промурлыкал святой Петр. — Подожди минуту, я только загляну в твой кондуит10. Э, брат, да ведь ты гайдамака!

— Что ж, — почесывая затылок, молвил русин, — был такой грех! А ведь, святой Петр, прими во внимание, какие на то были причины и какое на то покаяние!

— То, то, то! Знаем это, знаем! Но ведь здесь стоят еще другие грехи. Ты, брат, подкапывался под уважение государства и церкви.

— Кто? Я? Когда? Как?

— Э, долго бы это было растолковывать тебе, а мне некогда. Прочти себе краковский «Час», так сам убедишься.

— Краковский «Час»? Разве же он и здесь в почете?

— А ты как думал? Разумеется.

— Ха, так в таком случае мне здесь нечего делать.

И уже подался, чтоб идти прочь, но вдруг остановился, как остолбенев.

— Святой Петр, — крикнул, — эй, святой Петр!

— Ну, чего тебе еще? — спросил святой Петр, высовывая голову через окошко над дверцей.

— Скажи мне, пожалуйста, что мне делать, куда податься? Был я в аду, оттуда выгнали меня. В рай меня не пускаете. Где же мое место?

— Почем я знаю! — ответил святой Петр, пожимая плечами.

— А кто же это может знать?

— Пан-бог знает. А ты иди себе, там увидишь.

— Да, если так, то пусть будет и так, — ответил покорно русин. — Бывай здоров, святой Петр!

И русин снял шляпу с головы и поклонился святому. Но в тот миг дикая мысль стрельнула ему в голову. Замахнувшись широко шляпой, он через высокую стену бросил ее в рай. Шляпа была вся заляпана адской смолой, от которой начала расходиться по раю страшная вонь.

Среди святых совершилось замешательство, крик и вопли, а русин под воротами также наделал шуму.

— Отдайте мне мою шляпу! — завизжал он. — Передо мной дальняя дорога, как же я пойду без шляпы?

Но напрасно святые пробовали приступить к шляпе и взять ее. Адская смола жгла и пачкала их пречистые руки. А русин то и дело голосил по своей шляпе.

— Ну, иди, дурак, и возьми себе ее, пусть нам тут вони не делает! — молвил святой Петр и впустил русина в рай.

— Хе, хе, хе! — молвил русин, добравшись до него. — Как же здесь красиво и приятно! А теперь я уж наверняка был бы дурак, если бы, раз добравшись сюда, вышел отсюда добровольно!

— Что? Как? Ты как смеешь? — вскрикнул Святой Петр.

— Но ведь, святенький Петр, — сказал русин, усаживаясь в наголовнике своей шляпы и поджав ноги под себя так, чтобы стопы совсем стояли на ее широченных полях. — Видишь, ведь я не в твоем раю сижу, а в своей шляпе!

Аж захохотал святой Петр на такой юмор, а дальше плюнув не то сердито, не то добродушно, пошел спросить пана-бога, что делать с тем приблудой.

— Когда его из ада выгнали, — сказал пан-бог, — то видно, что не должен он быть так зол, как о нем болтают. Но и в рай он не заслужил, потому что рай заслуживается не терпением, а множеством добрых поступков. Пусть, стало быть, возвращается обратно на свет, пусть живет и работает, а там увидим, куда поместить его.

Возвратился святой Петр и заявил русину тот божий приговор. Не смел русин противиться божьему повелению и возвратился обратно на землю, возродился. Пробыв несколько минут в аду и несколько минут в раю, зная, какой вкус у одного и у второго, умея ценить свою новую жизнь, потому что знал, в чем ее действительная цена.


Примечания переводчика:

1 Здесь: украинец, живущий в Галиции, находящейся в составе Австро-Венгрии.

2 Сила количества (лат.).

3 Бешенство гайдамацкое (лат.).

4 Мания автономии (лат.).

5 В украинской мифологии: болотный черт.

6 Караул! (идиш).

7 То же, что русины.

8 Здесь: народный повстанец.

9 «Нет Украины» (польск.). Фраза, принадлежащая польскому политическому деятелю, наместнику Галиции Агенору Голуховському.

10 Журнал, куда заносились проступки учащихся гимназий, семинарий и пр.


Перевод Артема Агеева

Комментариев: 0 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)