DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

Максим Кабир «Ад — это вагина»

— Ад — это вагина, — произнес магистр Гьюдиче.

Музыка заглушила последнее слово. Я решил, что собеседник сказал «другие». «Ад — это другие», как в пьесе. Лично я ее не читал, но водил подружку на скучнейшую экранизацию.

Ресторан, в котором мы с Гьюдиче трапезничали, застрял в седом прошлом, но за окнами полноправно царил вполне себе двадцатый век, год тысяча девятьсот шестидесятый от Вифлеемской звезды, хлева и волхвов, и мода на экзистенциализм уверенно набирала обороты. Полагаю, даже крысы, рыскающие в сырых криптах под нами, дискутировали о Камю и Сартре.

Но, развеивая сомнения, Гьюдиче повторил:

— Ад — это вагина.

Я покивал, сохраняя безмятежность. В глубине зала залитый вином музыкальный автомат «Вурлицер» исполнял фокстрот. Мой визави с эротическим томлением оглаживал ножку бокала. В его облике, от навощенных тонких усиков до кончиков подкрашенных волос, сквозила какая-то непристойность, и я не думаю, что его сильно интересовали вагины. Гьюдиче титуловал себя «главным демонологом Парижа». Было логично, что мы встретились в ресторане на Данфер-Рошеро, известном как «площадь Ада». При Людовике XVI целые здания по рю д’Анфер провалились в преисподнюю, и сейчас здесь находился официальный вход в катакомбы, в жуткий оссуарий.

За грязным стеклом кипела жизнь. У каменного льва работы Бартольди повздорили водовозы. Старьевщик толкал нагруженную хламом тележку. Юным козликом скакал по лужам кюре из Сен-Жерве. А внизу покоились шесть миллионов мертвецов. Прелестно!

Что я сразу понял о Гьюдиче, впервые увидев полчаса назад: Люцифер при встрече не подал бы ему копыта. Обыкновенный фигляр, выбравший гоэтию как кратчайший путь в штаны симпатичным адептам. Меня смешили его высокопарная манера говорить, и лайковые перчатки, которые он не снял, принимаясь за еду, и томные взоры, посылаемые официанту. В эту дыру я явился ради паренька по фамилии Валенте. Так уж вышло, что Валенте сдуру разглядел в демонологе духовного наставника.

За соседним столиком накачивалась вином неопрятная старуха в пернатой шляпе. Сев на два стула, уплетал мясо по-бургундски месье, способный выступать в цирке уродов, разрекламированный как «самый толстый человек Франции».

Я пригубил божоле, ожидая, что Гьюдиче закруглит мысль. Просветленной физиономией он напоминал буддистского монаха из притчи, монаха, которому, после полувекового обета молчания, позволили сказать три слова, и слова были сказаны.

Я прочистил горло, вспоминая, что жизнь коротка.

— Мы говорили о Валенте. Вы виделись в марте, и больше он не приходил на ваши… гм, мессы?

— Наши таинства, — поправил Гьюдиче. Подмывало достать кастет, без которого я не покидаю дом, и расквасить его наружность. — Нет, но в прошлую субботу я получил от Валенте письмо.

Уже интереснее.

— Обратный адрес?

— Ничего такого.

— Текст?

— Вы меня не слушаете. — Гьюдиче похотливо осклабился, бомбардируя официанта телепатическими сигналами. — «Ад — это вагина». Вот что было в письме.

— И все? — разочаровался я.

— Не все.

«Святой Митрий! — Я закатил глаза. — Как же тяжело!»

Мои голосовые связки имитировали скрип. Официант, не поддавшись магнетизму демонолога, утопал за стойку. Пригорюнившийся Гьюдиче сказал:

— Там было конкретное имя.

— Я весь внимание.

— Аннелиза Кольманн.

— Уверены?

Гьюдиче одарил меня высокомерной гримасой. О, как близок он был к сломанному носу!

— Я уверен, месье сыщик. Письмо состояло из двух предложений. «Ад — это вагина. Ад — это вагина Аннелизы Кольманн». Не спрашивайте, кто такая — не имею понятия.

— Слава Сатане, — выдохнул я, без промедления вставая. Полчаса давиться вонью пота, который Гьюдиче безрезультатно пытался скрыть, опрыскавшись духами, — как по мне, чересчур. — Всего хорошего, магистр.

— Не хотите поприсутствовать на таинстве? — Гьюдиче коснулся моего локтя затянутыми в перчатку пальцами. — Вечером мы призываем Маракса.

— Самого Маракса? С радостью, да боюсь лобковых вшей.

Я зашагал к выходу. Старая алкоголичка махнула страусовыми перьями.

— Угостишь даму, красавчик?

При ближайшем рассмотрении лет ей было около пятидесяти. Полы шляпы маскировали клеймо, вырезанное доброхотами на морщинистом лбу: кривую свастику. Одна из лапок фашистского креста перерезала бровь и заползла на веко алкоголички.

— Лови, красотка. — Я ссыпал в подставленную ладонь горстку сантимов.

— Немного опытной ласки?

— В другой раз, крошка.

— Я тут с рассвета до заката.

Мы обменялись воздушными поцелуями. Над площадью Ада плыли пышные облака, воробьи срывались с фигурных фризов, чирикали в кронах конских каштанов. Внизу простирались чертоги мертвецов. Угольный фургон обдал выхлопным газом. Я прикурил сигарету и взял курс на седьмой округ. Шел по бульвару Распай мимо кладбища Монпарнас и всех этих милых домов, в которых творили Пикассо, Модильяни и прочие знаменитости. Я гадал, где мне найти Аннелизу Кольманн, девку с адской лоханкой.

*

До магистра Гьюдиче был сопливый малый, просивший называть его Тамплиером. До Тамплиера — таролог с нервным тиком, а еще раньше — забулдыга-розенкрейцер, представившийся потомком известного оккультиста Элифаса Леви. С занимательными людьми водил дружбу Валенте; я наотрез отказался удивляться и, сверяясь с записной книжкой, несся по течению, от одного экспоната кунсткамеры к другому.

Эти доходяги утверждали, что им ведомы тайны Вселенной, но про местоположение Валенте они ничего не знали. Четыре дня я убил впустую, вынужденный выслушивать эзотерический бред мистиков, которых родители в детстве лишили хорошей порции ремня.

А началось все в воскресенье в моем офисе на улице Сирк. Надо сказать, воскресное утро — это всегда головная боль, ибо пятницу и субботу я посвящаю делам, включающим в себя душевное распитие алкоголя. Накануне я побывал на творческом вечере Жоржа Сименона, чьи книги и подтолкнули меня к выбору профессии (мамаша пытала «лучшими школами Парижа», мечтая о сыне-литературоведе или сыне-богослове, ну-ну). Создатель комиссара Мегрэ расписался на свежем романе, мы обменялись рукопожатиями; помню, в баре на рю Дофин я совал в морды завсегдатаям пятерню, крича, что прикасался ею к гениальному Сименону, но, судя по всему, не снискал популярности.

Короче, я планировал почитать старика Сима и перетерпеть похмелье. Этот тип с кирпичной физиономией был мне нужен как герпес. Я бы еще понял — таинственная блондинка, появившаяся на пороге офиса. Но двухметровый шкаф…

«Стоило остаться дома», — подумал я, швырнув Сименона в ящик стола, к его коллегам Ноэлю Калефу, Гастону Леру, Морису Леблану и прочим.

— Секретарша не сказала, что я немного занят?

— Там не было секретарши, — басовито ответил «шкаф».

— Ах, конечно, — погрустнел я. Последняя девица, соглашавшаяся на мои условия оплаты, уволилась, залетев. Не от меня, к слову. С тех пор место в приемной пустовало.

— Ломбард этажом ниже, — сказал я, робко надеясь, что «шкаф» ошибся дверью.

— Месье Окер? — Надежда испарилась.

— Виноват…

— Автомобиль ждет.

— Я не заказывал такси.

— Вам придется поехать со мной.

— А иначе?

— Вариантов масса. — Он хрустнул костяшками внушительного кулака.

— Вы — отец Валери?

— Не понимаю, о чем вы, месье Окер.

— Вы — муж Софи? — Я называл наобум имена пассий.

— Наденьте плащ, месье Окер.

— Предупреждаю, меня мутит. — Я нащупал в кармане кастет, прикидывая, сумею ли вырубить здоровяка на лестнице. Разве что ударом в затылок.

— Вам станет легче, — пообещал гость. — Прогулка будет оплачена.

— Так бы сразу…

Затылок у громилы был соблазнительный, с мерзкой складкой, но я экономил энергию. В салоне синего «Ситроена» — им управлял однояйцевый близнец «шкафа», с таким же затылком и такой же складкой, — я попробовал незаметно сунуть в рот пальцы и подпортить обшивку, но конвоир мягко отстранил мою руку.

— Не ребячьтесь.

Я вздохнул.

«Ситроен» пересек площадь Звезды и покатил по авеню маршала Фоша. Не доезжая до Булонского леса, свернул в узкие улочки и через двадцать минут припарковался возле двухэтажного особнячка, белого, с рыжими кирпичными вставками и низенькой чугунной оправой трех балконов.

— Весьма скромно, — оценил я.

— Придержите язык, — посоветовал «шкаф».

Гостиная пахла мастикой и старыми газетами. Полутьма скрадывала убранство, но предметов, попадавших в скудные полосы солнечного света, хватало, чтобы составить беглое впечатление. Эти массивные кресла, увесистые трюмо, сундуки привезли из куда более просторного дома, где мебели было вольготно. Помещение напоминало перевалочный пункт. Вещи в нем чувствовали себя униженно.

— Дезидериус Окер?

— Живу с этим имечком тридцать лет.

Из сумрака сплелась женщина, маленькая и костлявая. Белоснежные косы ниспадали на плечи, она сутулилась, куталась в шерстяную накидку. Она мерзла в этой неприветливой обители сквозняков и, я был прав, не до конца привыкла к скромному особняку в переулке. Любопытно, она уже продает антиквариат, чтобы содержать дуболомов?

— Спасибо, Максим.

«Шкаф» поклонился и сгинул во мраке. Я покрутил шеей, позволяя женщине себя рассмотреть.

— Не помешало бы прибраться.

— Таким вас и описывали.

— Каким же?

— Наглым. Но я думала, вы старше.

— А я надеялся, вы моложе. С кем, кстати, имею честь? Мадам…?

— Валенте.

— Мадам Валенте, давайте ближе к делу. Меня тошнит.

Она не предложила сесть. Крошечная и усохшая, даже горбясь, она была величавой.

— Пропал мой сын. — Женщина прошлась к камину и сняла с полки фотографию, припудренную пылью.

— Славный пацан, — сказал я.

— Это старый снимок. Даниэлю двадцать семь.

— Так может, это… загулял с девчонками?

— Вот и выясните.

— Я не напрягаюсь бесплатно.

Она озвучила сумму.

— О, — сказал я. — А вдруг не найду его?

— Это цена за время. Найдете — утрою гонорар.

Похмелья как не бывало.

— Когда вы видели сына в последний раз?

— Двадцатого марта.

— Два месяца назад? Вы обращалась к фликам?

— Не доверяю полиции. И порой Даниэль путешествовал, не ставя меня в известность. Неделю-две. Но так надолго он не исчезал.

— Кем он работает?

— Никем.

— Свободный художник?

— Я бы сказала «лодырь». Вертопрах. Поганая овца. — За весь наш разговор ни единая мышца не дрогнула на бесстрастном лице.

— У вашей семьи есть недоброжелатели?

— Семья тут ни при чем.

— Ваш муж…

— Я вдова. Вы роете не туда.

— А что по поводу его личной жизни? Были подружки?

— Он крутил шашни с одной полячкой. Я говорила с ней, девочка клянется, что ничего не знает.

Осененный догадкой, я ухмыльнулся:

— Ее тоже принудительно-добровольно привозил к вам Максим?

— Возможно. Но я дам ее адрес. Месье Окер, — мадам Валенте провела рукой по обрезку траченной молью тафты, — у моего сына были специфические интересы. Он увлекался сатанизмом.

Я вынул мятую пачку «Голуаз» и прикурил, не спрашивая позволения.

— Он приносил в жертву козлов? Устраивал оргии?

— Мы жили под одной крышей, но Даниэль не делился со мной подробностями досуга. Ему нужны лишь мои деньги. Иногда он приводил в дом приятелей. Они возжигали ароматические свечи и читали гимны на латыни.

— Латынь. — Я высунул язык, гримасничая. — E fructu arbor cognoscitur.

— Дерево узнается по плоду, — спокойно перевела клиентка. — Весьма справедливо.

В залежах рухляди шуршало. Мыши грызли сокровища семейки Валенте.

— Могу я взглянуть на его комнату?

— Пожалуйста.

Коридор заставили коробками, увешали батальными полотнами в облупленных рамах. Сценки наполеоновских войн, декорированные паутиной. Любой бы сбежал из этого склепа.

— Налево.

В отличие от гостиной, комнатушка Даниэля Валенте была обставлена по-спартански. Аскетичная кровать, гардероб, стул и книжная полка. На стене аляповатая картинка с Иисусом.

— Не принесете стакан воды?

— Конечно. — Клиентка заскрипела половицами, удаляясь.

Я раздавил о подошву окурок и пульнул его под кровать. Отворил дверцы гардероба, чихнул и затворил. Проинспектировал корешки книг. Алистер Кроули, Папюс, Густав Майринк на немецком; «Интерпретация «Ключей Соломона» некоего Гьюдиче: худосочная брошюра с автографом; внезапно — изученный мной на зубок «Фантомас» Сувестра и Аллена; каббалистика Абрахама Вормсского; биографии Блаватской и алхимика Фурканелли. Я выбрал серый том с золотым тиснением «Легион».

Эпиграф был позаимствован из Священного Писания: «Легион — имя мне, ибо нас много». Я полистал надкусанные жуками-кожеедами страницы и напоролся на гравюру, изображающую трех громадных хряков, парящих вертикально в невесомости. Художник потрудился выписать каждую щетинку. Кабаны щерили черные пасти и пялились глазами, полными тупой злобы. «Гадаринские свиньи» — прочел я под гравюрой. Помнится — спасибо католической школе и обжигающей задницу указке учителя, — в свиней Иисус пересадил бесов, изгнанных из одержимого. Паслись себе хрюшки, и на тебе. Как тут не обозлиться?

Я швырнул книжку на кровать и приблизился к Христу, неуместному в компании оккультистов и демонологов. Снял картину с гвоздя и — вуаля! Изнутри к ней крепился потрепанный блокнот.

В коридоре заскрипели половицы. Я вернул картину на место, быстро пролистал находку — перечень фамилий, адресов — и, довольно крякнув, отрядил ее за пояс штанов.

— Ваша вода.

Я опустошил стакан и заявил самонадеянно:

— Отыщем мы вам сатаниста, мамаша.

*

Между сопливым Тамплиером и заикающимся тарологом, между заикающимся тарологом и смердящим мочой розенкрейцером я навещал мансарду в закопченном здании у Зимнего цирка, но не застал хозяев дома. Бог любит троицу, и я снова шагал в тени кленов. Париж я знаю как свои пять пальцев, как любое из приключений комиссара Мегрэ, а этот район знаю еще лучше. По рю Амелот я топал в школу; помню панно с портретом фюрера и лозунгом «Германия и Франция — общий путь на века», и размашистое «Здесь тебя отравят жиды» на витрине колбасной лавки, и «Обслуживаем арийцев» на входе в фотоателье. Немецкие названия улиц казались мне французскими словами, написанными безграмотно.

Спустя двадцать лет я шел, руки в карманы, раздумывая о Даниэле Валенте. Гьюдиче называл его «Пилигримом».

«Умный парень, перспективный. Но недисциплинированный. В нашем деле главное — терпение. Мы не фокусники и не гонимся за спецэффектами в духе Мельеза1, а Пилигрим жаждал всего и сразу».

«Чего же он жаждал?»

«Ада. Он искал ад, конечно же».

«Типа врата?»

«Врата, калитку, лазейку».

Стало быть, нашел? И у ада оказалось женское имя?

Я поднялся по ступенькам, тщетно трезвонил в залатанную дверь мансарды. С нижних этажей тянуло ароматами ужина, напоминая, что дома меня подстерегает антрекот. Не отчаиваясь, я устроился на лестнице и пошелестел купленной в киоске газетой. В прошлый визит сюда я напоролся на даму, замечательную во всех смыслах. Усатая, с коротенькими ножками, искривившимися под весом грузных телес, она учуяла запах курева и выскочила в подъезд. Без предисловий возмутилась:

— Круглые сутки у них дьявольская месса! Круглые сутки!

— У кого, простите?

— У этих, с шестой квартиры! Заведут шарманку и давай! Они называют это «рок-н-роллом».

— Святой Лебуин! — Я перекрестился.

— А песни-то на английском. Чтоб мы не понимали, о чем там. А там богохульства и сквернословия!

— Ну не настолько же…

— Уж поверьте! Вы, я вижу, человек, приличный.

— Весь в папу.

— Вчера в Латинском квартале драка была. Эти, из Сорбонны, хлыщи, вякали на генерала2. Так наши парни-патриоты им всыпали! И что вы думаете, месье?

— Что?

— У хлыщей прически эти — коки! Бачки! Браслетики! Штанишки узенькие! — Она смаковала подробности с омерзением и придыханием. — Вот кто их науськал презирать Родину?

— Элвис?

— Дьявол устами Элвиса.

— А скажите, — сменил я тему, — в мансарде девушка живет…

— Полячка. — Дама понизила голос. — Я слышала, они все завербованы Кремлем. Она возвращается с рынка в половине седьмого. — Дама подозрительно прищурилась, точно вдруг разглядела на мне красноармейскую буденовку или значок с Мао Цзэдуном. — Вы-то что думаете про Алжир?

— Я думаю, надо провести референдум.

Усатая губа дамы задрожала от негодования. Фыркнув, дама ретировалась и хлопнула дверью. И сегодня не вышла обсудить со мной новомодные молодежные течения и события в колониях.

Я закурил и пролистал, зевая, новости про голлистов, коммунистов, пужадистов3 и троцкистов. Меня мало заботила политика, но на шестой странице примостилась колонка о форварде Жюсте Фонтене, недавно вернувшемся из мадридского «Реала» в родной «Реймс».

В шесть двадцать девять внизу раздались шаги.

Подружка Даниэля Валенте была миниатюрной блондинкой с огромными беспокойными глазами. В кудрях — душещипательный букетик полевых цветов, под мышкой корзинка, полная чеснока, башмаки стерты, платье по-хорошему давно пора пустить на половые тряпки.

— Тереза Туманская?

Я встревожился, что она кинется наутек, но девчонка, напротив, окаменела.

— Не бойтесь. Я задам вам пару вопросов о Даниэле.

— Вы — от его матери? — Тереза говорила с акцентом, усиливая призвуки. Под левым глазом угадывался мазок почти рассосавшейся гематомы.

— Я из поиска пропавших префектуры полиции.

— Вы лжете. — Ей потребовалась недюжинная смелость, чтобы выдавить эту фразу.

— Лгу. Простите. Да, мадам Валенте наняла меня.

— Я рассказала ей все, что знала. — Тереза потупилась, вцепившись побелевшими пальцами в ручку плетеной корзинки.

— Кто вас так? — Я указал на синяк.

— Никто.

— Это ее ручная горилла? Максим?

Тереза шмыгнула носом.

— Я не хотела с ним ехать.

— Верите вы или нет, я — не такой, как эта обезьяна.

— И все равно я не знаю, где Даниэль.

Я чиркнул спичкой и затянулся.

— Пани Туманская, как и когда вы познакомились с Даниэлем?

— Осенью. Он подошел ко мне в книжной лавке на улице Одеон. Я выбирала открытки…

— Какой он — Даниэль?

Взгляд Терезы потеплел.

— Он очень хороший. Умный, ласковый… — Тереза покраснела.

— Он рассказывал что-то о своем хобби?

— Вы про… колдовство и всякие такие штуки?

— Да. Про всякие штуки.

— Немного. Меня это пугало. — Она коснулась солнечного сплетения, спрятанного под сукном распятия, наверняка деревянного, дешевого. — Я умоляла его не связываться со злом. Но Даниэль… разве его переубедишь?

— Вы ссорились?

— Нет! Я его ругала. Но это… из-за любви. Из-за страха.

— А перед тем, как он пропал? Вы предчувствовали, что он замыслил… исчезнуть?

— Да, я знала. Он твердил про какое-то место, какие-то круги… Двенадцать кругов. Не понимаю.

— Он упоминал вход? Дверь?

— Да, — удивленно произнесла Тереза. — Щель. — Она насупила лобик, вспоминая. — «Я, кажется, нашел щель». И он смеялся. Он был так воодушевлен. Сказал, привезет мне сувенир из… не важно.

— Откуда, пани Туманская? Посмотрите мне в глаза.

Она посмотрела.

— Из Гадары. Знаете, как в Библии. «И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи…»

— Любопытно. — Я потушил окурок о балясину. — А вам что-то говорит имя Аннелиза Кольманн?

— Нет…

— Спасибо, пани Туманская. Вы — ангел.

— Месье…

Я обернулся на ступеньках.

— Даниэль себе кого-то нашел?

— Что вы, милая. Вы видели свое личико? Как можно променять вас на… что угодно? Улыбнитесь. Так-то лучше. Сколько стоит ваш чеснок?

Из подъезда я вышел с бумажным пакетом, набитым фиолетовыми луковицами. В сени платана припарковался синий «Ситроен». «Шкаф» и его однояйцевый братишка наблюдали за мной с непроницаемыми физиономиями идиотов, и я помахал им дружелюбно. Пошел, приплясывая, домой, есть антрекот с чесночным соусом и слушать на двухскоростном проигрывателе «Теппаз» импортную пластинку Чака Берри.

*

Я называл его Анри, хотя у него было множество имен, кличек и позывных и полдюжины псевдонимов (включая женские), которыми он подписывал книги. Я не читал ни одной: терминов «мартинизм», «избранные коэны», «зелоты» и «теургия» достаточно, чтобы я уснул, да и литература без роковых красоток, погонь и револьверных выстрелов — ерунда, по-моему.

Но Анри не обижался.

Что я думаю: он бессмертен, как минимум, конкретно стар, родился, например, при Каролингах, и аббатство святой Женевьевы, где он безвылазно заседает, возвели вокруг замечтавшегося Анри. А уже потом аббатство стало библиотекой на площади Пантеона. Для меня Анри — неотъемлемая часть города, как горгульи Нотр-Дам-де-Пари или Сакре-Кер.

В субботу я явился под чугунные арки бесконечного читального зала, напоминающего железнодорожный вокзал или неф готического собора. Анри был здесь прелатом. Он нахохлился над столом. Для простаков — рядовой старичок в пиджаке с истертыми до блеска рукавами. Сталагмиты книг, неизменная клетка рядом. В клетке чистил перышки рябой и молчаливый дрозд.

— Дезидериус! Рад видеть вас в добром здравии! — Мы обнялись.

— Здравствуйте, Анри. Здравствуйте, все время забываю, как его…

— Луи Клод де Сен-Мартен.

Я поклонился птице.

— Как поживаете? — спросил.

— О, мы полны энтузиазма. Отвратительное качество, оно всех бесит. Глядите, что Луи Клод отыскал в хранилище. — Старик продемонстрировал мне обложку книги, а затем открыл ее на иллюстрации, мальчишески хихикнув. То был маркиз Де Сад и рисунок с мастурбирующей толстушкой.

— Ваша птица знает толк в искусстве.

— О, Луи Клод — баловник!

Дрозд смотрел на нас сквозь прутья черным глазом постигшего тайны Вселенной мудреца. Я подвинул стул и присел.

По самой распространенной, но наверняка обманчивой версии, Анри родился на излете прошлого века и славу снискал в двадцатые, издав трактаты об эзотерической астрологии и талисманной магии. Подружился с масонами устава Мемфис-Мицраим и учеником вступил в ложе «Иерусалим на египетских долинах». Вместе с ним обучение проходил некто Жиль Окер, мой папа.

В тридцать девятом, гласит легенда, члены ложи отправились сражаться с Гитлером. В лотарингских лесах погиб Жиль Окер, а других масонов немцы взяли под стражу. Грозовой ночью в шталаге4 Анри произвели в степень подмастерья ордена. Его выпустили в сорок первом, обязав регулярно отмечаться в гестапо на улице Лористон. Анри был среди прочих, организовавших масонское сопротивление оккупации; в квартире высшего неизвестного каменщики проводили собрания. После войны, говорят, Анри взлетел по карьерной лестнице, стал иерофантом Древнего и был рукоположен в сан епископа апостолической гностической церкви, но, что гораздо для меня важнее, он мог найти кого угодно, не выходя из библиотеки.

— Как продвигаются ваши искания? — спросил масон, поправляя очки в проволочной оправе.

Я рассказал ему в лицах о тарологе, розенкрейцере и о гомике Гьюдиче; Анри смеялся взахлеб, хохот рикошетил от мраморного пола и колонн, взмывал к двойному своду, но никто не посмел сделать нам замечание.

— Забавно, забавно. — Анри протер шелковым платком уголки глаз. — Я помню этих ребят по эзотерическому колледжу. Они бравировали связями с Лукавым, а потом пытались продать свои детские знания Гиммлеру. Но из «Аненербе» их гнали пинками. Дьявол? Побойтесь Бога! Даже спички в их руках не запахнут серой.

— Невинные клоуны, — подтвердил я.

— В отличие от семейки Валенте.

— Вы что-то нарыли?

— Обижаете! — Плутовато улыбаясь, он разложил передо мной бумаги, словно карты таро. — Патрик Валенте — муж вашей клиентки — был тем еще упырем. До оккупации владел отелями по всей стране. При бошах нацепил на себя франциску5. Часть отелей, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами, подарил дивизии СС «Шарлемань». Но внакладе не остался: сдавал полиции конкурентов и поглощал их бизнес. Они жили припеваючи, эти Валенте, домина в Порт-Дофин.

Я мысленно похвалил себя за проницательность. Клиентка таки переехала в проулок у Булонского леса из места более элитного.

— Когда Рейх пал, его, конечно, прищучили. Валенте избежал кары — подох от инсульта в сорок шестом. Супруга пыталась управлять делами, но отели, те немногие, что у них остались, приличные люди бойкотировали. Судачили, Валенте давали приют коллаборационистам. Перед тем, как они бежали крысиными тропами. Отель в Каркозе был их базой.

Я переварил информацию, тасуя бумаги.

— А что насчет Аннелизы Кольманн?

— А это самое любопытное. — Улыбка Анри стала еще хитрее. Дрозд склонил набок голову, точно прислушивался к разговору. Анри развернул передо мной газету, датированную ноябрем сорок пятого года. Фотография запечатлела четырех женщин разного возраста. Они выглядели уставшими и напряженными.

— Бельзенский военный трибунал. Проходил в Люнебурге. Судили привилегированных заключенных и эсэсовцев, служивших в концентрационных лагерях. В штанах на снимке — Аннелиза Кольманн.

— Святая Макселенда. — К такому повороту событий я не готовился.

— Я сразу подумал: знакомая фамилия. И оказался прав! — Анри щелкнул шишковатыми пальцами. — Кольманны состояли в Великой ложе Гамбурга. Старейшая ложа Германии, основана графом Стрэтмором и одиннадцатью джентльменами…

— Анри, — прервал я тактично. При всем уважении к епископу и его сединам, я был тут не ради истории масонства.

— Простите, простите, я увлекающаяся натура. Значит, Кольманны. Их дочь родилась в двадцать первом. Работала водителем трамвая, но в двадцать три года вступила в свиту СС. Она была надзирательницей в Нойенгамме и, как свидетельствовали на процессе, отличалась исключительной жестокостью, посрамившей бы фантазии де Сада. Например, насиловала палками мужчин и женщин, избивала плетью и сапогами до потери сознания, акцентируя внимание на гениталиях. Курировала организацию борделя при лагере.

В читальном зале было тепло, но на моей спине устроили шествие мурашки, а яички втянулись в пах.

— Когда запахло жареным, — вещал Анри, — фрау Кольманн пыталась улизнуть от Союзников, переодевшись в мужскую робу, но ее вычислили. На суде признали виновной в жестоком обращении с узниками, в том числе с беременными, и в сексуальной эксплуатации…

— Но не вздернули?

— Нет. Не нашлось доказательств, что она кого-то убила во время службы. Она отделалась двумя годами тюрьмы.

— Черт, — прошептал я, разглядывая групповой снимок, коротко стриженную, с мягкими щеками и взглядом нашкодившего ребенка молодую немку справа. Перепоясанная веревкой, в мужских ботинках, она смахивала на парня.

— Не та барышня, которую я бы кадрил. — Анри усмехнулся.

— Известно, что с ней сталось после тюрьмы?

— Увы. — Он развел руками.

— Вы очень мне помогли, — произнес я признательно. — Как всегда.

— Мы с Луи Клодом де Сен-Мартеном несказанно рады.

— Поразительно, где вы все это достаете?

— Гугл, — скромно ответил масон.

— Гугл? Что это?

— Не берите в голову.

Я упаковал документы и вдруг вспомнил:

— А Страна Гадаринская существует в реальности?

— Существует. Гадара — древняя крепость в Восточной Палестине. Недавно, к слову, археологи обнаружили там массовое захоронение свиней.

— У кого-то прошла славная пирушка, а?

*

Но была и иная Гадара, гораздо ближе Палестины. Всего-то в паре часов езды от Парижа. Я наткнулся на нее, изучая в бистро бумаги, касающиеся семейки Валенте. А конкретно — недвижимого имущества. Отель «Бонапарт» находился в городе Каркоза по адресу Гадара, 12. Я перечитал дважды название улицы и басовито хохотнул, напугав модисток, обедающих за соседним столиком.

Интуиция сказала, что я на верном пути. Я не бывал в Каркозе, но редкие упоминания этого города в прессе создавали образ дыры, где и адские врата никого бы не удивили. В начале века в Каркозе злодействовала кровожадная секта Желтого Короля, уничтоженная фликами. В тридцатые грабил и убивал Эжен Вейдман, последний человек, публично гильотинированный во Франции. В сорок четвертом туда хлынули полицаи и прочие приспешники режима; говорили, «Каркоза» никого не выдает.

В моих ушах зашелестели свежеотпечатанные стольники с императором Наполеоном. У фонтана Медичи я флиртовал с длинноногими студентками и старался не замечать Максима, угрюмо прохаживающегося между Люксембургским садом и Обсерваторией, где в прошлом году обстреляли «Пежо» сенатора Миттерана.

Домой, на Руа-де-Силь, я возвратился в приподнятом настроении. Сосед слева, глуховатый немец, участник Сопротивления, кухарил: воняло жареным луком. Бубнило радио: сосед справа, русский эмигрант, сражавшийся под крылом Колчака, слушал боксерский матч.

Я отужинал картофельной запеканкой, плеснул в бокал вина и позвонил клиентке.

— Париж — маленькая деревня, но не настолько же. Если у вашего цепного пса так много свободного времени, он мог бы и сам найти Даниэля.

— Предпочитаю держать процесс на контроле. Что вы узнали?

— Отель в Каркозе все еще принадлежит вам?

В голосе мадам Валенте зазвенело раздражение.

— Я предупреждала: дела моей семьи вас не касаются.

— Принадлежит или нет?

— Нет. Отель был продан.

— А Даниэль бывал в Каркозе?

Мадам Валенте задумалась.

— В детстве. Вместе с отцом.

— Они останавливались в «Бонапарте»?

— Предположим.

— У меня нет твердых доказательств, но подозреваю, он и теперь там. Могу прогуляться в Каркозу… скажем, послезавтра.

— Завтра же, — перебила мадам Валенте. — За вами заедут утром.

— Я люблю поезда. В авто меня укачивает.

— Завтра.

В трубке раздались гудки. Я забросил ноги на стол и разглядывал групповой снимок надзирательниц. До вступления в свиту они работали фотомоделями, посудомойками, прачками. Что за дьявола выпустил Адольф из адских бездн?

— «Ад — это вагина».

Я невольно взглянул на штаны Аннелизы Кольманн, и съеденный ужин встал комом в горле. Ночью мне снилось пурпурное влагалище, шевелящее в небесах набрякшими губами. И я был признателен дуболомам Валенте, разбудившим меня стуком в дверь.

Попытки разговорить «шкафов» не увенчались успехом. Я побузил и затих на заднем сиденье. Пара затылков с одинаковыми складками и жирком на загривках маячили впереди, и я утешил себя фантазиями садистской направленности.

В Сент-Антуане водитель хамски подрезал частный автобус иезуитского колледжа. Не пропустил на «зебре» школьников. Я мурчал мелодию Джерри Ли Льюиса, надувал щеки и поигрывал в кармане кастетом. Вскоре, убаюканный монотонным пейзажем, я прикорнул, а вынырнув на колдобине из дремы, увидел холм, увенчанный православной церковью и колокольней, завернутой в ячеистую синюю ткань. Кто-то изрисовал штукатурку храма примитивными изображениями глаз: черные зрачки и пики ресниц. Выпученные глазища провожали «Ситроен», пока мы не свернули за угол.

Максим уткнулся в карту.

Каркоза наступила внезапно, без размусоливаний и предместий. Я выгнул шею, осматривая классические османовские6 фасады, однотипные многоквартирные муравейники с козырьками мансард. Дома смыкали ряды и, достигая двадцати метров в высоту, умудрялись казаться великанами. Голуби восседали на карнизах в несметном количестве. Я сообразил, почему эти сизые птицы так привлекли мое внимание: кроме них, вокруг не было ни души.

Своими перпендикулярными улицами и зданиями времен Второй империи Каркоза напоминала Париж, но лишенный ровных стремительных линий и гигантских серых пространств. Париж без людей и радости, «город получаса» на рассвете ранней весной или поздней осенью, когда туман пожирает Дом инвалидов и Елисейские поля и всякое может случиться во мгле.

Словно у барона Османа остался излишек строительных материалов, но кончилось вдохновение: этот город был спроектирован архитектором, пребывающим в глубочайшей депрессии. Город бросили на произвол судьбы. В просветах между кварталами мелькали коричневатая река, и бетонный мол, и ржавые баржи. Клочьями висли изодранные тенты над кофейнями. За пыльными витринами в полумраке заколоченных магазинов вычерчивались силуэты манекенов. И эти болванки тоже вглядывались в автомобиль, посмевший нарушить кладбищенскую тишину Каркозы.

Беспримесное уныние почувствовал я. Компания мордоворотов нисколько не поднимала настроение. И вдруг, точно зрение адаптировалось в темноте, я стал различать жителей. Будто призраки, они таились в тенях и сливались с ландшафтом. Человек в желтом дождевике на фоне желтой пекарни. Одинокая фигура, прильнувшая к окну парикмахерской. Дети, юркнувшие в подворотню.

«Гадара», — прочел я надпись на табличке.

*

Бывший «Бонапарт», низведенный переименованием до «Кактуса», был зажат между двумя домами, как арестант — между конвоирами. Построенный в стиле Прекрасной эпохи, он давно оставил в прошлом свои лучшие дни. Листы жести свисали с кровли на уровне последнего, шестого этажа и грозили, спикировав, отсечь кому-нибудь голову.

Я размял плечи и вдохнул сырой воздух.

— Господа, сгоняйте пока за пивом. Я быстро.

Но Максим уже пер к открытым дверям, и я поплелся следом.

Внутри «Кактус» был вполне себе «Бонапартом», отрекшимся от престола и поистрепавшимся на острове Святой Елены. Дубовые панели, полуколонны, мраморная нимфа, лепнина. На «шахматном», в черно-белую клеточку, полу — отпечатки грязных подошв.

Консьерж, долговязый паренек с протрясающим рубильником посреди узкого лица, разложил перед собой газету. Он то ли мастурбировал, то ли чесал яйца, что, знаю не понаслышке, легко перетекает из одного в другое. Будучи разоблаченным, он без смущения вынул руку из брюк, обнюхал пальцы и пошевелил ими, салютуя гостям.

— Что пишут? — спросил я.

— Феллини победил на фестивале в Каннах.

— «Сладкая жизнь»? Я слышал, там уйма эротических сцен.

Консьерж подобострастно искривил губы.

— Надолго в Каркозу?

— Будет видно. Мы ищем…

— Даниэля Валенте, — отчеканил Максим и грубо отпихнул меня в сторону.

— Не знаю никакого…

Максим схватил консьержа за шиворот. Тот взвизгнул —и был извлечен из-за конторки. Номер «Монд» спланировал на пол, рассыпая карточки с обнаженными негритянками. Под газетой лежал распухший от влаги гроссбух.

— Даниэль Валенте! — Максим встряхнул паренька. И тут произошло нечто невероятное: консьерж укусил мордоворота за подбородок. Прямо-таки впился зубами в кожу! Максим завопил — крик его был для меня чем-то сродни хиту Чака Берри. Так же осчастливливал.

Мой «шкаф» скакал сбрендившим слоном по шахматной доске. Консьерж повис на нем в позе, позаимствованной из Камасутры. Она вроде как именуется «застежка», эта поза. Вечно бы глазел на гротескную картину, но дела поторапливали.

Я полистал гроссбух. В апреле «Кактус» приютил шестерых. Валенте среди них не было, зато был «Д. Пилигрим». Номер 606. Магистру Гьюдиче понравилась бы магия чисел.

Консьерж бился в медвежьих объятиях Максима и алчно щелкал зубами. На подмогу спешил водитель. Я оставил голубчиков выяснять отношения. Обогнув клеть допотопного лифта, прытко вскарабкался по винтовой лестнице на последний этаж. Ковровая дорожка расползалась от ветхости под ногами. Пахло плесенью, у плинтусов белела горстка крысиной отравы.

Я перевел дыхание и вежливо постучал в шестьсот шестой номер.

— Кто? — спросили сипло.

— Уборка.

— Уходите.

— Месье Валенте, я разговаривал с Терезой.

Возникла пауза, заскрипел паркет, и дверь приоткрылась. Я едва не отшатнулся от шибанувшей в ноздри вони. Смердело протухшими яйцами, испорченным мясом.

— Не мешает проветрить комнату, — заметил я, переступая порог. Нащупал выключатель — стены возле него были липкими и мокрыми. Загорелась лампочка. Я прикрыл дверь.

Даниэль доковылял до кресла и сел — больше походило на то, как вытряхивают из мешка мусор. Под одеждой он был весь какой-то рассыпчатый, текучий. Ну, мне так казалось в тусклом свете.

Сальные патлы падали на костистое лицо. Парнишка безобразно исхудал. Кожу усеивали воспаленные фурункулы. Некоторые лопнули и пустили гной. Гноились и глаза Даниэля.

— Вас прислала моя мать? — Слова давались ему с трудом. В легких булькало.

— Старушка скучает. — Я дышал ртом и озирался в поисках источника вони. Здесь все выглядело грязным: скомканная постель, ковер, ночник, но я ставил десять франков на небольшую картонную коробку. От нее, от прикроватного столика, смердело особенно сильно.

— Зря вы пришли. — Даниэль поскоблил ногтями щеки, сдирая пустулы. — Я не могу покинуть отель.

— Почему же?

Он закашлялся. А я поднял взор и онемел. Почти у самого потолка золотистые обои были сорваны, и под ними…. Под ними ничего не было. Когда я говорю «ничего», я имею в виду «совсем ничего». Ни цемента, ни дерева, ни кирпича. В бесформенной яме величиной с форточку кишела первозданная чернота. Мир в том месте попросту не сотворили.

— Святой Сильвий…

Дверь распахнулась настежь. Мимо меня, остолбеневшего, прошествовали Максим и его однояйцевый брат.

— Не прикасайтесь ко мне! — испуганно воскликнул Даниэль.

— Прекратите дурить, месье Валенте! — Максим потирал рану на подбородке и не видел ерунды, творящейся со стеной. — Мы отвезем вас в Париж.

— Идиоты! Руки прочь!

Но Максим проигнорировал требования. Он взял Даниэля в охапку и потащил, как куклу. Ступни парнишки волочились по ковру.

— Слушайте, — сказал я. — Там какая-то чертовщина.

Максим дернул губами нервно. Я крепко его достал.

— Нет, без шуток.

— Эй… — Водитель наконец обнаружил ничто за обоями. — Максим!

«Шкаф» нехотя обернулся.

В следующий миг случились сразу две вещи. Во-первых, Даниэль выскользнул из лап Максима, и это не выглядело побегом. Скорее уж некая незримая сила буксировала его обратно в кресло, где он и сел в прежней позе. Во-вторых, ничто набухло пузырем и увеличилось в размерах. Черным-пречерным дымом выползло из стены. Теперь взоры всех присутствующих были к нему прикованы. Я вспомнил фальшивые фотографии спиритических сеансов. Облако эктоплазмы витало под потолком, его форма менялась, вылепляясь во что-то абсурдное и источая невыносимую вонь. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Наверное, нечто похожее ощутили мангусты и долбаные песчанки в Сахаре, увидев, как распускается гриб «Синего тушканчика»7.

— Я предупреждал вас! — обреченно произнес Даниэль. Максим выхватил короткоствольный «зауэр», но воспользоваться оружием не успел. Живая тьма выстрелила отростками. Извивающиеся щупальца оплели Максима и оторвали от пола. Он размахивал конечностями и хлопал ртом.

В облаке материализовалось колоссальное рыло. Черное, бесплотное рыло кабана. Я видел треугольные уши, крошечные злые глазки и устрашающие клыки, но не было ни туловища, ни ног — только отростки, обрамляющие дымчатого дьявола, только вязкая субстанция, соединяющая его со стеной.

Пистолет харкнул свинцом в молоко. Пуля прошила бумажный абажур торшера. Из раззявленной пасти раздалась человеческая речь, и это было безумнее самой головы, висящей в воздухе. Потому что кабан говорил на немецком. Мужской рокочущий голос. Несколько рубленых фраз, я думаю, Максим их понял. Потому что он заорал. Но крик захлебнулся тут же, дабы не тревожить крыс и демонов улицы Гадара. Кабан проглотил Максима разом с пиджаком, штанами и ботинками. Был «шкаф», и нет: на все про все нечисти понадобилось секунд пять.

Затем, словно кинопленку перемотали задом наперед, рыло растворилось в облаке, а облако ушло в стену. Втянулись черными соплями щупальца. Мыслящая тьма не исчезла бесследно, но угомонилась, вновь став ничем в прорехе обоев над сгорбившейся фигурой Даниэля.

Водитель сбежал как ошпаренный, и я его не винил. Отель «Кактус» погрузился в тишину, лишь оброненный пистолет, амбре тухлятины и беспредельный мрак под шелушащимся потолком свидетельствовали, что я не рехнулся. Что только что на моих глазах призрачное чудище пообедало центнером человечины.

Мрак уснул, насытившись. Некоторое время мы молчали. Наконец я предложил:

— Может, пойдем отсюда?

— Ты не понимаешь. — Даниэль сдавил ладонями виски. — Оно не отпустит меня. Я не могу покинуть этот номер. Мы обвенчаны.

— И кто жених?

— Его называют по-разному. Привратник. Гадаринская свинья. Вепрь Первого Круга.

— Почему он нас пощадил?

— Пощадил? — Даниэль хохотнул тоскливо. — Ему неведома пощада. Хочешь убедиться? Дотронься. — Даниэль выпростал ко мне мелко дрожащую руку. — Дотронься до меня, и он снова явится и унесет тебя в ад.

— Убери-ка клешню, — посоветовал я, поднимая «зауэр» и засовывая его в карман. — Значит, пока я не контактирую с тобой физически, я в безопасности?

Даниэль кивнул.

— Хорошо. — Я не сводил с тьмы глаз. — Выкладывай, какого черта здесь происходит.

Он выложил.

*

Даниэль Валенте искал ад. В запасниках библиотек, в каменоломнях, в переулках Еврейского квартала. С тех пор, как он узнал, чем промышляли родители при Гитлере, он мечтал об одном: доказать, что реальность не ограничивается материальным, что существует зло в библейском понимании, а наш мир — велодром, где горстка несчастных ожидает отправки в загробный Освенцим8.

Магистр Гьюдиче ввел Даниэля в круг парижских демонологов и сатанистов. Он возжигал черные свечи, произносил ритуальные заклинания и резал кроликам глотки, но в ночь Хэллоуина на капище на него снизошло откровение. Эти «посвященные» в мантиях, эти жрицы Люцифера с площади Пигаль — банальные неудачники и позеры. Он охладел к сексуально озабоченным дьяволопоклонникам и сосредоточился на католицизме; интервьюировал священников, занимающихся изгнанием демонов.

При церквях ошивались чудаки, мнящие себя одержимыми. Они рычали, шипели и пускали слюни. Большинство были шизофрениками. Но встречались весьма убедительные экземпляры. Через бесноватых Даниэль вышел на румына, отставного сержанта, который днями напролет молился в Сен-Жермен-де-Пре. Этот человек уверял, что был в аду.

Его история поразила Даниэля сильнее разглагольствований Гьюдиче. Сержант поведал, что адские врата находятся в Каркозе, между ног немецкой проститутки по имени Аннелиза. Пока пенис соединяется с вульвой адоносительницы, мужчина пребывает в инфернальных чертогах, слышит звуки и запахи запредельного, может перемещать предметы и говорить с теми, кто заперт в пекле.

Все это можно было считать болезненным бредом обратившегося к Иисусу развратника, если бы не детали, совпадающие со свидетельствами жившего в шестнадцатом веке монаха-доминиканца Лафкадио Ди Фольци, который описал свой опыт посещения преисподней. Например, специфический запах или низших существ, сортирующих мусор — сержант назвал их «стригами», в честь нежити из румынского фольклора. Он уж точно не читал трактаты Ди Фольци.

Демоны не сожрали сержанта, как не сожрали они и других клиентов загадочной проститутки, ведь стоило прервать половой акт, чтобы вернуться на землю. Но увиденное пошатнуло его разум. Глупец был попросту не готов к истине!

В апреле, никого не предупредив, Даниэль оправился в Каркозу. В притоне, о котором говорил сержант, Аннелиза больше не работала. «С этой девкой одни проблемы, — пожаловалась бандерша. — Клиенты впадали в истерику и теряли сознание».

Даниэль продолжал искать. Он обошел каждый бордель в городе и находил — не врата, но факты, подтверждающие слова сержанта. Он узнал фамилию Аннелизы — Кольманн. Узнал, что бледные юноши и седовласые господа порой приезжают в Каркозу, расспрашивая о женщине с адом в лоне.

Полтора месяца понадобилось Даниэлю, но он не сдался. И в один прекрасный день Аннелиза Кольманн впустила его в свою квартиру и в свои персональные врата ада.

Она сказала, это работает и с резинкой, но без контрацепции картинка четче. Главное, сказала она, ничего не бери. Оттуда нельзя приносить сувениры.

Нужно ли говорить, что чертов Даниэль ослушался?

Вечером того же дня он вышел из отеля, чтобы послать Гьюдиче короткое письмо — посрамить бывшего наставника туманной весточкой! Вернувшись в номер, Даниэль увидел тьму.

— Отныне она там. Она кормится мной. Не позволяет уйти. Я вцепился в запястье горничной, и ад сразу же утащил ее. Сосед прибежал, чтобы отчитать меня за шум, схватил за грудки… и соседа не стало. Я обрек свою душу на медленное разложение. — Он царапал ногтями фурункулы, обливаясь гноем, как слезами, и рассматривал картонную коробку, стоящую на столе.

— Это и есть сувенир?

— Да.

— Почему бы не выбросить его? — Я кивнул на зашторенное пыльными гардинами окно.

— Я пытался. Платил консьержу, чтобы он выкинул коробку в реку, чтобы сжег, но проходит полчаса, и она вновь в номере.

Я призадумался; в присутствии ничто думать было сложно.

— Ты сидишь тут две недели? Но что ты ешь?

— Я ем свой гной. Иной пищи мой организм не принимает.

— Ад стоил того?

Вместо ответа он всхлипнул. Я понял, что мне искренне жаль этого сосунка.

— Ты правда говорил с Терезой? — Глаза Даниэля блестели влагой.

— Чем она хуже Аннелизы Кольманн? Слишком мало чертей? Девочка любит тебя, придурка. А ты шастаешь по пеклу и борделям.

— Передашь ей, что я тоже ее любил?

— Передам это твоему шаловливому Гьюдиче.

Я сделал шаг к креслу. Даниэль сжался:

— Не подходи!

— Расслабься. Что в коробке?

— Не важно. Тебе не надо знать.

— А если вернуть эту вещь на место?

— Ты не слышишь? — Он закрыл ладонями гниющее лицо. — Я заперт! Я в плену!

— Но допустим, у тебя есть покровитель, который мог бы — не бесплатно, конечно — засунуть это в адскую щель?

Он отнял руки от лица. В расширившихся глазах смешались неверие и надежда.

— Зачем тебе помогать мне? Я даже не знаю, как тебя зовут. В любом случае ты не готов побывать в аду…

— Ну, — сказал я, — путь в ад, как говорит моя мудрая мама, устелен франками. Мне начхать на тебя, мальчик, но три человека погибли в этой комнате. Если портал удастся запереть, я рискну.

Забыв обо всем, Даниэль дернулся ко мне, но вовремя спохватился.

— Тебе заплатят. Очень-очень щедро.

— Ох, как бы я об этом не пожалел.

*

Я пожалел — уже в лифте. Кабина грохотала, спускаясь, шахта гудела, в медных кнопках, в деревянных пластинах, в плитках на полу отражалось что-то не то, какие-то темные и подвижные завихрения, смерчи, носящиеся вокруг меня в зазеркалье. И вот-вот меня слопает ничто.

Но лифт доставил на первый этаж.

Я отворил лязгнувшую решетку и выбрался в вестибюль. Солнечный свет ослепил. Удивительно, в мире за порогом шестьсот шестого номера еще и полдень не наступил.

Долговязый консьерж прикладывал к рубильнику компресс, его физиономия начинала распухать. Но на меня он посмотрел с вызовом и злорадством. Он видел, как улепетывает «шкаф» — точно преследуемый демоном-свиньей, и, полагаю, он догадался о судьбе второго «шкафа». В Каркозе не было принято вызывать полицию по пустякам. Стены, пожирающие постояльцев и горничных? Что ж, бывает.

— Хорошего дня, — ухмыльнулся консьерж.

— И вам, и вам…

«Ситроен» пропал. Водитель, должно быть, гнал в Париж на всех лошадиных парах. Голуби копошились у крыльца плотной сизой массой. Коробку я завернул в простыню, нес в вытянутой руке импровизированный мешок; так несут к унитазу собачье дерьмо.

Интересно, а искать рай Даниэль не думал? И есть ли он вообще — рай? Учитывая, что сегодня я воочию узрел демона, мне хотелось верить в существование противоборствующей армии, архангелов с мечами и фугасами.

Я прошагал до сквера с торчащим на постаменте воином неопределенной армии и эпохи. Воин героически выпятил подбородок. Памятник был столь пафосным и невразумительным, что наверняка бы понравился фюреру.

Меня осенило. Пейзажи Гитлера — вот на что были похожи бездушные и пустые улицы Каркозы. А еще они напомнили мне детство. Не хватало воя сирен и световых столбов — прожекторов, обшаривающих небо. И я, вечно голодный, отдавший школьной подружке Саре свою порцию гуманитарного печенья «Петен», подходил к витринам кафе, облизываясь на пирожные, но вдруг понимал, что десерт вылеплен из воска.

Такой же фальшивой была и Каркоза.

Будто спеша уверить чужеземца в своей нормальности, площадь одарила запахом сдобы. И после всех сегодняшних ужасов — пережитых и предстоящих — мой желудок отреагировал ворчанием. Я потрафил ему — двинулся к булочной. С порожним животом в ад не ходят.

Дробно зазвенели колокольчики. Плоская, словно вырезанная из картона, фигура за прилавком шевельнулась, обратившись в человека, лысого, толстенького, с лицом добродушным и учтивым. Я прищурился, ожидая подвоха, но лавка была образцово-показательной: багеты, маслянистые круассаны, калачи. Я поставил ношу на пол. Выбрал хлеб, начиненный козьим сыром и вялеными помидорами. Булочник достал выпечку щипцами. Не сходя с места, я принялся трапезничать, набивал брюхо, удивляясь собственному зверскому аппетиту.

— Вкусно, — сказал я и обернулся к скверу и памятнику за окном. — Зачем все это?

— О чем вы, месье?

— Зачем столько многоквартирных домов? Зачем метут улицы? Зачем этот город? В нем же практически никого нет.

— Он для нас с вами, месье.

— Вы местный?

— Насколько это возможно. — Булочник говорил с достоинством и легким поклоном.

— Вы родились здесь?

— Нет, месье. Здесь не рождаются. По крайней мере, здесь не рождаются те, с кем вы могли бы поболтать среди бела дня. Все, кого вы встретите, искали в Каркозе что-то. И слишком увлеклись поисками.

— Что же искали вы?

Булочник убрал с воротника ворсинку, педантично отряхнул фартук. Странно, на периферии зрения, пока я не смотрел в упор, он выглядел каким-то приплюснутым, одномерным.

— Вы видели православную церковь на холме Гиад? Храм двух с половиной святителей?

Я подтвердил, вспомнив собор с намалеванными на стенах глазами и колокольню, завернутую в синюю ткань, как в саван.

— Чтобы найти его, — сказал булочник, — я потратил три года. Три долгих года мотался по ночлежкам Каира и лабиринтам Калькутты, и вот я у цели. Пламя свечей извивается, как языки ящериц. Крест, подвешенный под сводами, бросает на редких прихожан тень. Святые смотрят с потрескавшихся фресок недобрыми очами. А появившийся священник сам словно отпочковался от старинных икон. Я в храме двух с половиной святителей…

— Меня раздирает любопытство. А половинка святого, он — кто?

Булочник не удостоил реплику вниманием. Точно в трансе, говорил:

— Мухи ползали по выщербленному столетиями мозаичному полу, по бороде и сутане священника. Я сказал, что прибыл издалека. Что ищу библиотеку. Я достал страницу, исписанную бурыми чернилами. Служитель культа знакомился с текстом, а я косился на прихожан, таких же скособоченных, как персонажи фресок. «Что это?» — спросил священник. — «Вы прекрасно понимаете. Это рекомендательное письмо известной вам госпожи Мадхаван. Вы можете доверять мне». Он молчал, и я протянул ему остальные письма, написанные могущественными, неуловимыми, влиятельными людьми, чьи имена в определенных кругах произносили шепотом. Я поставил на кон бессмертную душу, добиваясь аудиенции, я облетел три континента. Вряд ли священника впечатлили бумаги, но, когда я повторил вопрос, он указал на дверь слева от алтаря. «Библиотека вверху». Я возликовал, месье. Скоро, совсем скоро я коснусь корешков запретных фолиантов. Я думал о них, топая по каменной лестнице, хватаясь за ледяные поручни. Бледный солнечный свет просачивался сквозь узкие окна. Лестничный виток привел на площадку, пахнущую свежей краской. У деревянных помостов мужчины в заляпанных побелкой робах орудовали кистями, покрывали стены желтым. Ремонт двигался полным ходом. Эти работяги были столь неуместны на пороге величайшей из библиотек, хранящей бесценные знания. А канареечный цвет вызывал неприятные ассоциации с домом, с матерью, никчемной рабыней кухни!

Тут глаза булочника сверкнули потаенной ненавистью, по лицу проскользнула рябь, словно кожа была занавесом и с изнанки на нее подул ветер. Хлебный мякиш застрял у меня в горле. Булочник продолжал, вперившись взглядом в багеты:

— Я шел по лестнице. Из бойниц видел кровли тонущих в тумане окрестных построек. Ступеньки мелькали под подошвами. На новой площадке меж этажами новые работники красили стены. Неужели храм настолько высокий? Запыхавшись, я продолжал подъем. Шорох ремонта затих внизу, но сделался громче вверху. Спины маляров вздымались в такт с елозящими по грунту кистями. Три года, месье, я приближался к библиотеке и, главное, отдалялся от человечного, пошлого, материнского. Впитывал вонь трущоб и гниль осенних кладбищ, чтобы смыть с себя проклятую обыденность. Какие тома предстанут предо мной! Скорее! Скорее же!

Булочник задышал чаще, будто и впрямь бежал. На лбу выступила испарина.

— Черепица исчезла за свинцовыми облаками. Тени клубились на бесконечной лестнице, ступени осыпались порошкообразным веществом. И был только подъем, только рабочие на козлах, словно я проходил одну и ту же площадку из раза в раз. Силы покидали меня.

Он схватился за прилавок импульсивно.

— И вот, когда я обессилел, маляры сошли с помостов и приблизились ко мне. Они улыбались. Кисти чертили в воздухе символы. Я выхватил бумаги, ткнул ими в маляров, как бы крича: «Мне дозволено находиться тут!» Но вместо рекомендаций в моих руках были зажаты письма от матери, в которых она молила навестить ее в больнице.

Булочник зачарованно и недоверчиво коснулся своего лица.

— Кисть мазнула по щекам, пачкая краской. Прогулялась по волосам. Защекотала губы. Вдавленный в стену, я становился желтым, я терял объем, я срастался с храмом. Кисти проникли в рот и выкрасили десны, небо и язык. А последним штрихом закрасили зрачки и белки. Меня не стало.

Его плечи опали. Пот струился по вискам. Я спросил, дожевывая хлеб:

— Если вас стерли, то с кем же я говорю?

— С булочником, — ответил булочник. — И это лишь шепот двух теней, растворяющихся по пути к недостижимой цели.

*

На улице Гарибальди манекены враждебно подглядывали из заколоченных магазинов. Я вошел в подъезд неприметного дома и, взбираясь по крутым ступенькам, забеспокоился, что лестница не закончится, как в байке свихнувшегося булочника. Но в полумраке покорно чередовались этажи. На четвертом я скурил сигарету, перепроверил пистолетную обойму и вдавил кнопку звонка.

Дверь отворила девушка с фотографии, иллюстрирующей статью о военном трибунале в Люнебурге. Но постаревшая на пятнадцать лет. Она куталась в атласный халат и пахла терпкими восточными духами.

— Принимаете? — спросил я.

— Вы паломник?

— Кто?

— Я называют так тех, кто приходит не ради секса, а чтобы увидеть… всякое. Вы в курсе про всякое?

— Наслышан.

— Хорошо. Не разувайтесь. Возьмите бахилы.

Аннелиза Кольманн провела меня в гостиную, неожиданно уютную и опрятную.

— Деньги вперед.

Я отсчитал хрустящие купюры с кардиналом Ришелье. Девчонки, предлагающие себя на бульваре Перейр, стоили в пять раз дешевле и могли наградить разве что триппером да сифилисом.

— Хотите вина?

— Не откажусь.

Я сел в жесткое кресло. Аннелиза принесла бокалы и бутылку и устроилась напротив. Наливала мерло, а я таращился на нее бесцеремонно. Я завалился не предупредив, но она была при параде: неброская помада, макияж. Под слоем косметики угадывались морщинки с доминирующей вертикальной линией над переносицей. В без малого сорок фрау Кольманн раздалась в бедрах, но выше талии оставалась худощавой. Лицо, округлое на снимке, сделалось суше. Волосы отросли до плеч.

«Признали виновной в жестоком обращении с узниками, в том числе с беременными, и в сексуальной эксплуатации…» Мне никак не удавалось совместить суконный текст статьи с этой не очень красивой, но и не то чтоб уродливой, заурядной бабой.

Аннелиза тоже поглядывала на меня.

— Вы не похожи на паломников, — сказала, вручая бокал. — Они мне отвратительны. А вы симпатичный, чистенький.

В памяти зазвучали слова Анри про изнасилование палками и избиение сапогами. Про гениталии. Во рту пересохло, и я смочил язык в вине. Концлагерная надзирательница улыбалась приветливо.

— Я — паломник нового типа.

— Хотите сразу? Или поболтаем?

Я не хотел ни сразу, ни потом.

— Вы служили в СС?

Вопрос ее не смутил.

— Это было так давно. — Она вздохнула.

— Пишут, вы мучили людей.

— Они преувеличивают. — Аннелиза нагнулась, чтобы погладить меня по колену. — Гитлер оказался маньяком. Но те люди, заключенные…. Сейчас их принято изображать невинными овечками. А они ими не были.

— Нет?

— О, они были свиньями, уж поверьте. От них так воняло! — Аннелиза сморщила носик, линия на лбу стала четче. — Цыгане, евреи, славяне. Я думала, может, им их религия запрещает купаться? В лагере был водопровод. Мы раздали им мыло. Я понимаю, они были изнурены. Но ведь можно помыться, да? Если бы не аппарат санобработки каждый месяц, в барак нельзя было бы войти.

Я молчал, ошарашенный сильнее, чем от встречи с гадаринской свиньей. Внезапно я вспомнил Сару, мою подругу детства. Как она пришла в школу с покрасневшими глазами и сказала, прикасаясь к нашитой на курточке звезде Давида — словно простреленное сердце прикрывала ладонью:

— Я не против ее носить! Но этот горчичный цвет! Он мне совсем не идет!

— Ужасно нечистоплотные, — откровенничала Аннелиза Кольманн. — Лагерь производил кирпич, они саботировали работу. А вши! Чтобы зайти в барак, надо было замотаться платком и после выуживать вшей из одежды. Из-за них началась эпидемия сыпного тифа. Много наших ребят погибло.

Пистолет оттягивал карман. Шептал, чтобы я прервал монолог, пальнув суке в физиономию. Но меня не прельщала мысль о некрофилии.

— Свиньи. Те, кого мы назначали бригадирами, вели себя как звери. Дрались за еду — вообще невкусную. Я попробовала однажды. Фу! А они дрались. Это было смешно.

Меня затошнило. Я отставил бокал и сцепил зубы. Слова лились изо рта Кольманн смрадным потоком.

— Я бы на их месте пыталась поддерживать чистоту. Они могли убить исподтишка. Я никого не убивала. Никогда.

Я думал о Саре. О том, что Сара пропала после налета гестапо на район Марэ. Тысячи детей пропали.

— Ты их пытала, — сказал я, отодвигаясь от руки Кольманн. Она повела плечом:

— Они не боялись смерти. Но очень боялись боли. Странно, да?

— А что с твоей дыркой? — прервал я ее. — Так было всегда?

— А, вы про это. Нет. Все началось в тюрьме. У меня была подружка. Очень близкая. И когда мы были особенно близки… Ее как по затылку вдарили. Глаза выпучила, побелела, я испугалась, инфаркт. Отпихнула ее, она сразу очухалась. Говорит: детка, да у тебя там ад! — Аннелиза отпила вино. — И с тех пор секс перестал быть сексом. Мужики на мне коченеют. И ты окоченеешь, поверь. Я-то сама ничего такого не чувствую. Не видела никогда, что вы видите. Может, вы все меня разыгрываете, а? — Аннелиза засмеялась. — Ну, беги в ванную. Да помойся хорошенько.

Я перетаптывался под душем, трясясь от отвращения. В тот момент мой член был меньше фаланги мизинца. Клянусь, я лучше присунул бы магистру Гьюдиче.

Чем был для Аннелизы Кольманн ад во влагалище? Карой? Даром? Проклятием? Или просто ее мерзкие поступки истерли, истончили материю между измерениями?

Я полностью оделся и подобрал мешок. В гостиной Аннелиза оголилась до нижнего белья.

— Ты сказала — подружка.

— Что, милый?

— В тюрьме. Ты сказала, подружка видела ад. Значит, член вставлять не обязательно?

— Если не хочешь… — Аннелиза заметно огорчилась. — Это может быть и твой палец.

— Святой Сульпиций! Гора с плеч. Ложись.

Она сняла трусы и легла на кровать.

— Запомни: оттуда нельзя ничего приносить. И там нельзя оставлять свои личные вещи. Кроме бахил, их выкинь.

— Да понял я.

Она вздохнула и раздвинула бедра. Не было ни пламени, ни чертей, ни Гитлера на шампуре. Ничего, что бы я не видел раньше у полусотни барышень.

«Как поступил бы на твоем месте комиссар Мегрэ?» — спросил я себя. Выпростал руку. И полетел в тартарары.

*

Приземление было мягким. Я рухнул с высоты метра, сгруппировался и вскочил на ноги. Туфли поехали по осклизлой почве, размытой глине, но я устоял. И удержал в кулаке мешок.

Получилось! Я стряхнул с плаща прилипшую яичную скорлупу.

Даниэль не врал. Я действительно прошел через врата, повторив подвиг того итальянского поэта.

Ад выглядел как бесконечная свалка. Я упал на небольшой возвышенности и вокруг, насколько хватало глаз, простирались горы спрессованного мусора, зловонные ступенчатые зиккураты. Некоторые кучи тлели, источая жирный черный дым. Воняло нестерпимо: гнильем, порохом, пережаренной едой.

Свалка впечатляла, но сильнее впечатляло небо над ней. Вот оно точно не было похоже ни на что из нашего мира. Я задрал голову, изумленно рассматривая кипящие, булькающие массы. Они бороздили грязно-красные пустоши без луны, солнца и звезд. Назвать их облаками не поворачивался язык. Ближайший аналог — лава, ползущая по склону вулкана. Небо срыгивало перевернутыми гейзерами огня. Сугробы рыхлого пепла хоронили под собой завалы хлама.

Но самым безумным дерьмом были не натеки пламени вверху, не куски чего-то вроде пемзы, градом пикирующие на кручи. В алой квашне небес, в каких-то четырехстах-пятистах метрах висела груша величиной с Париж. Вспышки озаряли гладкую серую поверхность. Я затруднялся сказать, было это атмосферным явлением, летательным средством адовых цивилизаций или спутником планеты, на которой я оказался.

Вспомнив о миссии, я развернул простыню, и теплый затхлый ветер унес ее прочь; пятнышко белой материи тоскливо воспарило над мусорными холмами.

Равнину оглашал похоронный гул. Небо бухало взрывами и клокотало, в нем разевались мерцающие котлованы.

Я заторопился, опасаясь метеоритов, вспахивающих горизонт. Вытряхнул из коробки содержимое. Детская туфелька покатилась по склону и присоединилась к десяткам пар крошечной обуви, припорошенной пеплом. Просто старая туфелька с деревянной подошвой.

В глину встряли наручные часы, армейские жетоны, книги, кастет, точно такой же, как тот, что служил мне верой и правдой, поблескивали обручальные кольца, алюминиевые франки с гербом вишистского правительства и россыпь коронок.

Кастет?

Я ощупал плащ, но нашел лишь пистолет. Святой Экзуперий! При падении мой верный свинцовый друг вывалился из кармана. Оплошность, которая могла стоить мне очень дорого.

Осторожно переступая на скользком всхолмье, я двинулся к пропаже. Под каблуками хрустели черепки и фарфоровые куклы, погружались в грязь металлические кружки и игрушечные машинки. Дыша в рукав, я подобрал кастет…

Тварь выскочила из завалов, взлетела ввысь и опустилась предо мной на четвереньки. Голая, тощая, она рыла непомерно длинными пальцами почву и скалила острые зубы. У твари отсутствовала половина башки, словно срезанная циркулярной пилой по вертикали. Но это не мешало дохляку щелкать челюстью и вращать одиноким глазом.

«Стрига» — вспомнил я рассказ Даниэля.

Тварь прыгнула — я успел отскочить. Когтистая лапа рассекла воздух в десяти сантиметрах от шеи. В раскупоренном черепе стриги пульсировало нечто розовое, губчатое.

Ветер трепал полы моего плаща. Ад скрипел, как несмазанные дверные петли, гудел и выл. Стрига подбиралась, задрав рваную губу, обнажив черные десны. Она была ничтожной, невзирая на зубы и когти; безмозглый клошар этих кошмарных пространств, жертва инфернальных мучителей. Я ударил кулаком. Кастет вмял остатки носа в половинчатую морду. Стрига опрокинулась на груду мусора и заверещала.

Не из ненависти — из жалости — я достал «зауэр» и трижды выстрелил в костлявую грудину. Потек заменяющий кровь прозрачный ихор. Но свинец не убил стригу. Лежа на спине, она принялась отползать, внезапно выгнулась и побежала вон, точно плод гнусной селекции, животом вверх, плавниками лопаток к земле.

Я смахнул со лба пот. Решил, что слишком задержался в аду и явно расшумелся. В завалах угадывались фигуры других стриг. Они роились у пригорка, прервав деятельность — бессмысленную сортировку гниющих и ржавеющих вещей.

И что дальше?

Я покрутился в поисках ракеты, катапульты, лифта, чего угодно, что заберет меня отсюда. Вспомнил наставления Даниэля и сконцентрировался на ощущениях. Чувство было такое, словно два пальца моей правой руки находятся внутри женщины. И что я могу вытянуть их из незримой щели, если сосредоточусь.

Но для начала я сдернул бахилы и взял первую попавшуюся тряпку, оказавшуюся детской распашонкой. Вытирая кастет, посмотрел в небо.

Лучше бы я этого не делал.

То, что я принял за грушу, было спиной гадаринской свиньи. За время моей стычки со стригой исполинский хряк повернулся. Он висел в небе, подобно елочной игрушке, и заплывшие глаза, величиной с площадь Согласия каждый, таращились прямо на меня. Под ее взглядом я почувствовал себя букашкой. Захотелось рыть землю и перебирать коронки, складывать туфельки наособицу от солдатских жетонов.

Гадаринская свинья наблюдала. Вообразите луну раз в десять больше нашей, луну, почти приземлившуюся на землю, луну со слюнявой пастью и бивнями. Отсветы пламени скользили по шкуре Привратника. У него была уйма ног, непропорционально коротких, прижатых к брюху, придающих чудищу схожесть с креветкой. Дымные щупальца вились вокруг туши.

С меня хватило увиденного. Напрягшись, я вырвал руку из слизистого плена.

И все исчезло — вонь, ветер, вой, отголоски взрывов. Я вновь был в квартире немецкой проститутки. В мире, давшем всем нам временное пристанище. А бахилы, мешок, коробка и туфелька-сувенир остались в аду.

Голова шла кругом, двоилась Аннелиза Кольманн.

— Милый, на полу стоит тазик. После путешествий обычно мутит…

Вместо ответа я открыл рот, и струя рвоты брызнула в озабоченное лицо бывшей надзирательницы.

*

Возле «Кактуса» меня ждала трогательная картина: однояйцевый близнец покойного «шкафа» вернулся, он сидел на асфальте, обнимая Даниэля Валенте. Мой подопечный был жив, но обессилен. И да, он выбрался из номера шестьсот шесть. Проклятие снято. Почему-то это меня вовсе не радовало.

— Я струхнул. — Водитель виновато потупился. — Простите.

— Грузи его в машину. — сказал я. Даниэль разлепил веки.

— Как вас зовут? — поинтересовался он тихо.

— Дезидериус Окер.

— Серьезно?

— Более чем.

— Спасибо, Дезидериус Окер. Свинья сгинула. Моя мать озолотит вас.

Я хмыкнул.

Потом был обратный путь. Пустынные улицы, голуби, манекены, православный храм провожал автомобиль нарисованными глазами, словно знал что-то такое, чего не знали смертные. И Каркоза выпустила нас… или притворилась, что выпустила.

— Максим мертв? — спросил водитель, стискивая рулевое колесо.

— Он в лучшем из миров, — сказал я, вздрагивая.

Далее мы катили молча. Даниэль спал на заднем сиденье, но в пригороде Парижа он шевельнулся и попросил надломленным голосом:

— Жан, отвезите меня на рю Амелот.

«Ситроен» припарковался у дома Терезы Туманской. Я подумал, что побег из Каркозы подействовал на Даниэля исцеляюще. Фурункулы быстро бледнели и сохли, под ними проступал румянец. Хотел бы я сказать то же самое о своей душе.

— Я никогда не забуду, что вы сделали. — Даниэль протянул мне руку. Я пожал ее — рука была теплой и сухой.

— Я справлюсь, — отказался Даниэль от помощи водителя, хлопнул дверцами и поковылял к подъезду.

— Едем за гонораром? — спросил Жан.

— Не сегодня. Подкинешь до бульвара Распай?

— Куда скажете.

Он высадил меня на пересечении улиц дю Бак и Гренель.

— Ничего не забыли, месье Окер? Это не ваш кастет на заднем сиденье?

Я коснулся кармана, свинцовой вещицы, оттягивающей плащ.

— Мой кастет при мне.

Водитель кивнул понимающе:

— Еще встретимся, паломник.

Что-то в его голосе заставило меня обернуться. «Ситроен» сдавал задом к особняку Бушардона. Мне померещилось, что в салоне кишат и извиваются черные щупальца, но то могла быть игра света и тени. Или за рулем и правда сидела гадаринская свинья?

Я брел по бульвару и не узнавал свой Париж. Хищно смотрели утопленные в фасады скульптуры, яростно гомонили голуби в кронах, и прохожие подолгу задерживали на мне немигающие глаза. Я курил одну за другой, глядя себе под ноги.

Может, чудаковатый булочник был прав? Каркозу нельзя покинуть? Лестница бесконечна? Может, нет никакой Каркозы: ну правда, что это за город такой, в котором манекенов больше, чем живых людей, в котором отели полны скрипов, призраков и беглых нацистов, храмы называют в честь двух с половной святителей, а вагина проститутки таит адские врата?

Я думал: может, надо было пристрелить Аннелизу Кольманн и тем самым захлопнуть портал, не позволить глупцам соваться в пекло за впечатлениями и гнилостными сокровищами? Кто знает, что вынесут оттуда грядущие пилигримы?

Вот только я никого никогда не убивал, а убийство, говорил мне учитель богословия, — грех, и за грехи мы попадаем в ад.

Я шагал, я почти бежал к каменному льву Бартольди, анализируя свою жизнь, размышляя о том, не придется ли мне в конце концов вернуться под алые небеса, увенчанные гигантской свиньей, стать стригой и копаться в отходах чьих-то нечистых судеб, и не является ли пекло единственным закономерным финалом всех трепыханий.

На площади имени ада я ввалился в ресторан. Мелодия из музыкального автомата и болтовня завсегдатаев были призваны отвлечь внимание, и я с облегчением пошел на поводу у этой мелкой лжи. За столиком магистр Гьюдиче объяснял смазливому мальчику про ключи Соломона и ненавязчиво трогал за ляжку. Меня он не заметил.

— Привет, красавчик! — беззубо улыбнулась женщина в шляпе, украшенной перьями страуса, прячущей под широкими полями свастику — вырезанный на лбу символ позора.

Я подсел к ней, ни жив ни мертв.

— Где ты пропадал?

— В преисподней, крошка.

— Как и все мы, — печально сказала она.

Над Данфер-Рошеро метались голуби. Официант принес божоле. Женщина сняла шляпу и положила голову мне на плечо.


1 Жорж Мельез — режиссер, изобретатель первых кинотрюков.

2 Имеется в виду генерал де Голль, основатель и первый президент Пятой республики.

3 Сторонники крайне правого политика, национал-синдикалиста Пьера Пужада.

4 Лагеря для военнопленных во время Второй мировой войны.

5 Франциска — боевой топор, раннесредневековое оружие; здесь: герб режима Виши в оккупированной Гитлером Франции.

6 Жорж Эжен Осман — государственный деятель, градостроитель, определивший облик современного Парижа.

7 Синий тушканчик — кодовое название первого испытания ядерного оружия Франции, произведенного в 1960 году в алжирской Сахаре.

8 Имеется в виду облава «Вель Д'Ив», когда нацисты свозили евреев на территорию парижского велодрома.

Комментариев: 1 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Алексей 22-07-2021 19:39

    Достойно. Как всегда, Кабир радует.

    Учитываю...