DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики


Андрей Миллер, Антон Мокин «Ведьмы не плачут»

«Если судья хочет узнать, дано ли ведьме колдовское упорство

в сокрытии правды, пусть исследует, плачет ли она при допросе и пытке.

Ведьма не может проливать слез. Она будет издавать плаксивые звуки, постарается обмазать щеки и глаза слюной, чтобы представиться плачущей.

Свойство женщин — обманывать. Но нет ничего удивительного в том,

что вследствие лукавых происков Дьявола даже ведьма заплачет.

Пути Господни неисповедимы»

Hexenhammer, 1486

Каспар открыл глаза и тут же об этом пожалел. Новый день, прежняя тоска… лучше бы он вообще не просыпался.

Его комнатка напоминала размерами то ли шкаф, то ли гроб — тут разве что лечь можно было, а так толком и не развернешься. Разумеется, никакого окна, как и во всем проклятом подвале, где Каспар жил и работал. Вечный мрак, вечная сырость и отвратительные запахи. Ничего хорошего.

Юноша уже затруднялся припомнить, когда последний раз гулял на свежем воздухе, под ярким солнцем — или хотя бы просто под открытым небом, по улочкам вольного города в самом сердце немецких земель. Он точно мог сказать, что работает здесь недолго, но сколько именно времени?

Однообразные дни смешались, счет им был безнадежно потерян.

Вздохнув и помянув черта, Каспар оделся. Затем отворил дверь — крохотный проем, через который не мог пройти, не согнувшись. В большом помещении за дверью оказалось более-менее светло — горели свечи, но зато воняло еще сильнее. Плесенью, какой-то тошнотворной кислятиной, да и самым настоящим дерьмом тоже.

Напарник, почти старик, уже сидел за массивным столом в центре комнаты и безо всякого аппетита завтракал. Выглядел он не лучше, чем обычно: жидкие седые волосы, уродливый нос крючком, нелепо выпирающий острый подбородок — будто ожившая карикатура. Хотя даже бесов на гравюрах иной раз изображают симпатичнее.

— Доброе утро, Ганс.

— Угумс.

«Доброе», как же тут.

Ганс нацепил заляпанный всевозможными естественными жидкостями рабочий фартук заранее. Он что, хотел сделать трапезу еще более неприятной? Каспар заглянул в свою тарелку и не испытал никакого энтузиазма. Опять склизкая зерновая каша, не имеющая вкуса и мерзкая на вид. Лучше не смотреть, пока ешь. Ни мяса к ней, ни меда, ни ягод… Только немного хлеба: судя по всему, пекли его из того, что на мельнице с пола сметают. И вода с запахом болота.

— Шо, работать готов? — пробубнил Ганс, пытаясь прожевать свою черствую краюху оставшимися зубами.

— Ну, выбора-то все равно нет, правда? — вздохнул юноша, ковыряясь деревянной ложкой в каше.

Есть эту дрянь практически невозможно, однако необходимо. Работают-то они с Гансом руками, тут силы нужны.

— И почему нас не могут нормально кормить? Хоть бы курицу иногда, яблоки. И пиво, даже самое дешевое, я согласен. Но нет! Так просто невозможно. Мы же здесь не заключенные!

— Видать, начальству шо мы, шо эти... Начальник-то приедет сегодня, вот его и спроси… умник.

О, а ведь и правда! Перестав считать дни, Каспар совершенно упустил этот факт. А редкие визиты начальства — единственное разнообразие в каждодневной рутине… судя по тому, насколько юноша мог припомнить последний такой случай. Почти все детали напрочь выпали из головы. Он твердо знал лишь одно: начальник прибудет, чтобы забрать заключенных. На какое-то время станет в этих казематах посвежее. Наверное. Кстати, а кто привозит новых подопечных? Каспар будто никогда и не обращал внимания, откуда они берутся.

Он старался поменьше думать о своем занятии. В конце концов, профессию юноша себе не выбирал: дети палачей такой возможности почти всегда лишены. Они продолжают дело отцов.

— Ежели повезет, так хоть работа нынче того, покороче выйдет… да никак и отдохнем после.

— Надеюсь на это. А то, если честно, не хочется даже начинать. Опостылело.

Продолжая жевать безвкусную субстанцию с противными комочками, Каспар окинул взглядом помещение. Ничего нового он тут увидеть, конечно, не ожидал — но какие варианты, на Ганса смотреть?

Завтракали они с Гансом прямо на рабочем месте, в пыточной — за тем самым столом с проушинами для веревок, на котором кому-то скоро предстоит пережить много неприятного. Даже вытирали его перед едой не особо тщательно. Помещение было довольно большим, вытянутым, но потолок ужасно низкий: он буквально давил на голову. По длинным сторонам к пыточной примыкали комнатушки палачей, а с противоположных торцов располагались входная дверь — за которой лестница на поверхность — и проход к камерам.

Точнее, как сказать — камерам? Там просто еще одна комната без солнечного света, в которой стоят клетки: слишком маленькие, чтобы позволить встать или вытянуться лежа.

В пыточной у Ганса с Каспаром был порядок, если не считать вони. Колодки, дыба-ложе, шипастый «ведьмин стул», скамья с острым углом вместо плоскости, тиски, жаровня, бочка с водой — по углам, на стенах развешаны плети, розги, груши (которые так нравились Гансу и вызывали особое отвращение у Каспара). Здесь же разнообразные металлические инструменты: крючья и щипцы всяких форм и размеров, кочерги с приваренными клеймами, многое другое.

Света, свежего воздуха и нормальной еды в этом подземелье не бывало никогда, зато вот уж с чем не было проблем, так это с инструментами для работы. Самый полный набор средств для причинения всех возможных страданий.

— Послушай, Ганс… Раз уж их сегодня заберут — может, и не станем работать? Никто все равно не проверяет. Кому вообще это нужно?

— В смысле, кому?

— Ты меня понял. Кому и зачем нужно, чтобы мы пытали этих женщин?

Ганс раздраженно фыркнул, выплюнув на стол ком каши.

— Опять свою шарманку заладил? Это, дурья башка твоя, ведьмы! Тьфу!

Ну да: разговор на эту тему всегда развивался по одному и тому же сценарию, даже реплики почти не менялись. Изо дня в день. В способах и очередности пыток разнообразия было куда больше, чем в разговорах. Беседы между старым и юным палачами — что эта жратва…

— Ганс, ты не хуже меня знаешь, что мы их даже ни о чем не спрашиваем. И не требуем никаких признаний. Ни один инквизитор не приходит для допросов. Мы просто каждый день пытаем их безо всякого смысла. Кто сказал, что они ведьмы? Их разве осудили? Ты что, видел документы?

Старик ударил костлявым кулаком по столешнице.

— Не сношай мне голову! Зачем, почему… Наше дело нехитрое. И батя тебя к нему сызмальства готовить должен был. Работай, сука, и не задавай вопросов!

Каспар сейчас даже лицо отца вспомнить не мог. Готовил ли тот сына к чему-то? Трудно сказать: былое осталось за чертой прежней жизни. Юноше иногда казалось, что все испытанное им вне пределов проклятого подвала — какой-то сон, наваждение. Он слишком тяжело переживал то, чем был вынужден заниматься.

— Ладно, скажи мне другое. Тебе все это нравится? Хоть немного?

— Дурак, штоль? Ясен хер, нет.

Ганс поднялся с лавки, проковылял к вешалке на стене, снял с нее второй кожаный фартук и швырнул его Каспару.

— Завали хлебожуйку. Лучше надевай и бери ключи: девки заждались.

***

Прихватив свечу, Ганс направился к камерам. Дожидаться, пока напарник закончит хлебать по недоразумению именуемое кашей дерьмо, он не стал. Уж лучше погутарить с ведьмами, чем в очередной раз выслушивать затрапезное нытье Каспара.

Ганс припоминал истории о придуманной безбожниками с Востока пытке. Жертве выбривали макушку, потом связывали и оставляли сидеть под чаном с водой. Протекающим чаном. Медленно-медленно, капля по капле вода долбила несчастного в темечко. Кап-кап. Кап-кап. Дни напролет. Монотонно и неотвратимо. Пока жертва не свихнется или не сдохнет.

Утренние разговоры с Каспаром действовали на Ганса примерно таким же образом.

Сопляк не только постоянно напоминал про опостылевшую работу и отвратную жратву. Каспар в упор не замечал очевидных для Ганса вещей. Курицу он захотел! «Мы же не заключенные!» Держи карман шире…

Город за пределами подземелья был для палачей не доступнее, чем Царствие небесное для их подопечных. То же касалось и нормальной пищи. Ганс едва мог вспомнить вкус мяса. Он бы и крысятиной сейчас не побрезговал, но в проклятом подвале даже крысы не водились. А еще эти свечи кругом… Из настоящего воска! Такие не всякому зажиточный бюргеру по карману. Почему начальство тратится на подобную роскошь вместо простых сальных свечек? Да чтоб палачи сало не жрали!

Огонек свечи выхватывал из мрака ряд клеток. Ганс подошел к одной из них и сунул свечку почти в лицо сидевшей в ней женщине. Измазанная дерьмом и кровью бабенка с вырванными ногтями и зубами зажмурила от света левый глаз. Правый ей выжгли раскаленным железом вчера. Или позавчера?

— Ну, здоров, Либби. — Как на самом деле звали ведьму, Ганс не знал, да и не желал знать. Все заключенные, кроме одной, были для него «Либби». — У тебя нынче счастливый денек. Отмучишься — и на костер. А мне тут дальше куковать, пока тебя черти в Аду драть будут… Не об том мечтала, Либби?

Ганс горько вздохнул от жалости к себе и зависти к чертям. Старый палач смирился бы и с кашей, и с вонью, и даже с Каспаром, если бы только имел возможность поразвлечься со своими жертвами. Но мужскую силу он безвозвратно утратил еще до того, как Дьявол занес его на эту службу. Когда это случилось, Ганс уже не помнил. Старость не пощадила ни член, ни память.

— А у тебя как дела, Либби? — Ганс обратился к другой ведьме. У этой были порваны рот и ноздри, зато оба глаза остались на месте. — Хошь, можем седни с тебя начать?

— С меня начни!

Палач вздрогнул. Голос доносился из скрытой в самом темном углу клетки. Хольда! Единственная ведьма, которую Ганс знал по имени. Единственная ведьма, которую он боялся. Хотя каждый раз забывал об этом страхе, прежде чем утром войти к заключенным.

Ганс почти не помнил жизни до подземелья и совсем не помнил подземелья без Хольды. Они с Каспаром никогда не вытаскивали ее из клетки. Кажется, у палачей был какой-то приказ не трогать древнюю ведьму… А может, они сами себе это внушили из страха? Никто ведь не проверяет, тут сопляк прав.

Ганс медленно и неохотно побрел вдоль клеток с «Либби». Палач сам не понимал зачем. То ли не хотелось терять лицо при заключенных, то ли старуха как-то околдовала его.

Выглядела Хольда по-настоящему страшно. И дело было не в огромном носе, не в кривых острых зубах, не в пожелтевшей дряблой коже. Даже не в ступнях разного размера. Нет! Мало ли на свете уродливых старух? Да и кто ж не превратится в урода после бессчетных дней в заточении… Соль в другом.

Хольда была жирной. В подземелье, где сами палачи сидят на дерьмовой каше, черством хлебе и воде, а уж ведьмам хлеб и вовсе дают раз в три дня. Если не забывают. В подземелье, где даже крысы не водятся. В подземелье, куда начальство-то спускается раз в сто лет, а посторонних не бывает вовсе. И здесь сидела старуха настолько жирная, точно жрала одни свиные шкварки. И пахло от нее не дерьмом и мочой, а чем-то вроде ржи.

Вот это Ганса пугало до зубной боли.

— Не велено с тобой работать, карга. — Ганс пытался говорить уверенно. — А то б я тебе на раз в рот грушу вставил. Слыхала про такое? Железная, с лепестками сложенными. Суешь ее в рот али в другую какую твою дырку, винтик крутишь, она и распускается. Как цветок по весне. И рвет что пасть, что жопу, что манду! Хошь?

— Еще бы, кляйне Ганс… Но ты только обещать умеешь. А ведь такая честь!..

— Уж прям и честь?

— А ты как думал, дурак? Давно ли последний раз бывал в церкви? Вы все любите пытки. Любого святого возьми: кого львы сожрали, с кого шкуру спустили… а боженька ваш — он же к деревяшке приколоченным болтался? Миленько. Ты представь, если бы латиняне с ним грушу твою в ход пустили? Носил бы тогда весь христианский народ такие грушки на шее. А крестоносцы бы у магометан куски той самой груши отбили. И вы бы потом эти железки, в святой заднице побывавшие, на мессах лобызали! А уж крестились бы как!..

Хольда сложила пальцы правой руки наподобие лепестков тюльпана — и резко их растопырила. Ганс невольно вскрикнул и отшатнулся.

— Что там у тебя?! — послышалось из пыточной.

На этот раз старый палач обрадовался голосу Каспара.

— Ты где застрял, соплежуй? Отпирай ту Либби, которая с рваным ртом, да потащили ее!

Вернув хотя бы малую толику уверенности в себе, Ганс смачно плюнул (но не в Хольду, а на пол — побоялся) и поспешил к самой дальней клетке.

— Кляйне Ганс, ты же не дослушал! — крикнула вслед старуха. — Мученицы и чудеса творить горазды! Ты только попроси. Авось кто и воскресит того Лазаря, что у тебя в штанах!

***

Каспар обычно старался избегать размышлений о виновности или невиновности заключенных этого подземелья. Ведь если уж начистоту, то Ганс был прав: не их умов дело. Однако что касается Хольды — вот здесь палач не испытывал сомнений. Она точно была ведьмой.

Самой настоящей.

Юноша был уверен в этом не из-за жуткой внешности старухи, хотя Хольда и правда пугала уже одним своим видом. Почему палачи никогда не открывали эту клетку? Да, Ганс и Каспар сами себе выдумали отговорку про какой-то особый приказ, но это глупости. Просто они оба догадывались, что Хольда не боится никаких мучений. Ей все нипочем, в отличие от прочих заключенных — да и в отличие от Каспара, для которого каждый рабочий день становился чем-то вроде пытки.

Она была ведьмой, это точно. И такой, от которой стоит держаться подальше. Угодно этой омерзительной карге издеваться над палачами каждый раз, когда они показываются ей на глаза? Пускай, ведь Хольду это искренне веселило.

А Каспару совсем не хотелось узнать, какова она в гневе.

Девушка, которую они первой приволокли в пыточную, Хольду ничем не напоминала. Она была не старше Каспара и попала в этот подвал настоящей красавицей — но на днях Ганс хорошо потрудился над ее лицом. Теперь разодранные до самых ушей щеки обнажали окровавленные зубы, а от мило изогнутого кверху носа мало что осталось. Как и от густых золотистых волос, большую часть которых спалили.

Работа есть работа, но Каспар предпочел бы пытать ее как-то иначе. А вот Гансу, похоже, было приятно изуродовать нечто красивое.

— Ну шо, давай ее на дыбу.

Некоторых заключенных и вдвоем было не так-то легко зафиксировать на дыбе-ложе, но эта девчонка почти не сопротивлялась. Каспар затянул петли на ногах, а Ганс занялся руками. Ведьма заскулила уже только от этого: веревки давно не оставили живого места на ее тонких запястьях и лодыжках. Сплошные синяки и глубокие ссадины.

— Ну, крути колесо счастья! А я за инструментом.

Каспар отвел взгляд в сторону и начал крутить похожее на штурвал корабля колесо.

С шумом завертелись валы, заскрипели толстые веревки. Кажется, связки и суставы несчастной тоже издавали скрипучий звук. Она не кричала, слышалось только сдавленное мычание. Девчонка наверняка думала, что крики доставляют палачам удовольствие — а это единственное, в чем она хоть как-то могла противиться своим мучителям.

— Каспар, шо-та я не слышу нихера! Крути до отказа!

— Да я уже до отказа натянул. Дальше не крутится.

На самом деле можно было крутить и дальше — если задаться целью совсем разорвать связки, разрушить суставы. Но после этого придется таскать заключенную на руках, а кому это надо? Одна такая поломанная, какая-то иностранка, валялась сейчас в своей клетке: после пыток не могла даже сидеть. От нее проку мало, лучше оставить в покое. Начальник приедет — разберется.

— А-а-а, значицо, она духу в клетке набралась… ну это ничо, это мы сейчас...

Смотреть ведьме в лицо юноша не хотел. Не потому, что оно превратилось в нечто совершенно отвратительное: он куда больше боялся боли, ужаса и ненависти в глазах. А еще хуже — если во взгляде уже не осталось даже этого, только отрешенность и пустота. Видеть такое было особенно тяжело.

Это означает, что человек окончательно сломлен. Мертв еще при жизни. Церковь говорила, что бескровная смерть на костре может помочь спасению душ ведьм и колдунов. Но сколько крови они проливали прежде, чем взойти на костер? И оставалась ли в изувеченных телах какая-то душа?

— Она плачет.

Юный палач не видел этого, но слышал.

— И шо?

Ганс гремел инструментами за спиной Каспара: в наведенном ими идеальном порядке все-таки нашелся изъян. Нечто очень нужное палачу куда-то запропастилось.

— Я слышал про ту книгу… книгу, которая на столе у каждого инквизитора. В ней говорится, что ведьмы не могут плакать.

— А ты ее читал, дубина?

Каспар промолчал.

— То-то и оно. А я читывал книжульку эту. Дык там черным по белому рядом сказано: мол, ежели плачет — то все равно ведьма!

Ее тело пока еще оставалось красивым, если не обращать внимания на кровь, грязь и синяки. Особенно с точки зрения того, кому нравятся худые, изящные женщины — с длинными ногами, не слишком широкими бедрами и небольшой грудью. Каспар был как раз из любителей подобного. Но никакого желания нагота ведьмы у него не вызывала: слишком омерзительна была сама ситуация. Это Ганс вечно пускал слюни на обнаженных узниц, хотя Каспар ни разу не замечал, чтобы напарник насиловал кого-то из них. А ведь они все время друг у друга на виду. Выходит, Хольда не врала о мужском бессилии?

Ох, вот об этом еще не хватало думать.

Ганс вернулся с длинными щипцами, светящимися от жара, и острым ножом.

— Да ты окрепла, Либби! В прошлый-то раз сразу нюни распустила… теперь молчишь. А если так?

Старик сунул раскаленные щипцы ведьме между ног. Вот теперь она закричала — да так, что пронзительный высокий звук больно резанул по ушам. За стеной громогласно захохотала Хольда, Каспар почувствовал запах горящих лобковых волос. Девушка мелко затряслась всем телом: она бы дугой изогнулась от боли, но туго натянутые веревки не позволяли этого сделать.

— Вот! Вот об этом, Каспар, я толкую. Если они не орут, какая ж это работа? Халтура. Таааак… Шо думаешь: справа или слева начать?

— Все равно.

— Равно-говно… справа или слева, я тя спрашиваю?

— Ну… начни справа.

Ганс ухватил щипцами правый сосок девушки, оттянул его, поднес нож. Несчастная задергалась сильнее прежнего, а это наверняка тоже причиняло страдания — дыба все-таки. Она не молила о пощаде, прекрасно понимая, что это бессмысленно. Просто кричала так, будто надеялась силой своего голоса обрушить эти сырые своды — как трубы сокрушили стены древнего Иерихона. Завалить камнями себя, своих мучителей, остальных заключенных… и даже хохочущую Хольду.

Каспар предпочел не смотреть на дальнейшие манипуляции напарника. Такое ощущение, будто старику не давало покоя существование в ужасном месте хоть чего-то красивого.

***

День тянулся медленно, словно очередная ведьма на дыбе. Понять, светло или темно нынче снаружи подземелья, было невозможно — и это усугубляло однообразие вусмерть надоевшей работы. Чтобы не поехать крышей, Ганс приноровился измерять время в «Либби» и сверяться с урчанием живота. Сейчас, по его ощущениям, было без двух иголок под ногти четыре Либби, а значит — близился обед. Желудок говорил о том же.

Вот только с этой закончим…

Накалив иглу, старый палач медленно, давно привычным движением ввел ее под ноготь жертве. Ведьма, до этого тихо хныкавшая и скулившая, заверещала по-настоящему. Задергалась с такой силой, будто надеялась выбраться из крепких колодок. Так-то лучше! Порка, ради которой дородную бабенку деревенского вида и заковали в срамной позе, не дала ожидаемого эффекта. Тогда Ганс взялся за иголки.

Они всегда кричали. Это в своих клетках сатанинские твари сидели с отрешенным видом: то ли рассчитывали, что в Аду их наградят за стойкость, то ли берегли остатки сил. Выдержать пытки, не закричав, не удалось еще ни одной. Однако работа слишком опротивела, чтобы Ганс мог испытывать настоящую гордость. Навроде ощущения, когда удачно просрался: это хорошо, но хвалиться не станешь.

— Малец, жрать пора. Еще иголочка, и сведешь эту назад в клетку. Да притащишь еще одну: посадим пока на «ведьмин стул», шоб время зазря не терять.

— А почему опять я? — огрызнулся порядком уставший Каспар. — Я ведь не подмастерье. Ты боишься идти к Хольде?

От злости у Ганса дрогнула рука, и вторая иголка вошла ведьме в ладонь. Сопляк был чертовски прав, но признаваться в этом старый палач не собирался. Да и вообще, что он о себе возомнил! Экие разговорчики…

— Не подмастерье? А кто третьего дня, когда с девки кожу снимали, вену ей порезал?! Если б она загнулась до костра — каково? Рукожоп ты, а не палач! Вот и таскай Либби из клеток! А я тебе покажу, шо такое навык…

В голове Ганса слова о Хольде объединились с голым задом закованной женщины, что маячил перед ним. Лазарь в штанах, угу… Все это разозлило не на шутку, и старик полез за своим любимым инструментом.

— Смотри, щегол! Грушей-то слабо поработать? От груши у плохого палача десять человек из дюжины подохнет до суда. Все ж по швам внутри разойдется… А у меня на столе ни одна еще не померла! Расслабься, Либби, расслабься…

Ганс принялся запихивать грушу в ведьму, но делать это в таком положении оказалось неудобно — лучше бы на столе. Голова и руки девки были надежно зафиксированы колодками, но задом вилять ничто не мешало — и она, отчаянно визжа, старалась помешать Гансу.

Дура… Как будто сопротивление могло ей помочь. Только наоборот.

Груша и без того входила с большим трудом: ее бы смазать, но уже лень. Порядком вспотев, палач все-таки засунул инструмент внутрь полностью — и принялся крутить винт. Он быстро прошел грань, до которой груша просто причиняет боль — теперь она уже медленно разрывала ведьму изнутри. От воплей зазвенело в ушах.

— Ты смотри и учись, не отворачивайся!

Каспар явно не хотел смотреть, но подчинился. Ведьма сорвала голос — к моменту, когда по ее бедрам побежали струйки крови, слышен был уже только хрип. Ганс пожалел, что не мог видеть ее лицо в этот момент: гримаса отменная, точно! Судя хоть по тому, как скривился от зрелища напарничек Ганса…

— У меня еще ни одна от костра не сбежала!

Каспар пытался что-то сказать Гансу — но тот молокососа не слушал, лишь продолжал медленно вращать рукоятку. Груша могла раскрыться еще шире, гораздо шире — не оставив в низу живота ведьмы ничего целого. Палач крутил винт даже после того, как бессмысленные попытки девчонки дергаться перешли в конвульсии. А затем она совсем перестала кричать и обмякла. Колени Либби подкосились, узница бессильно повисла на колодке.

— Ганс! Ганс! Ты меня не слышишь, что ли?! Она умерла, кажется…

Ганс понятия не имел, как наверху могут отреагировать на такой исход. Но начальство, особенно способное держать своих работников в столь скотских условиях, для старого палача было сродни Господу. На него вроде как надеешься да уповаешь, но случись оплошать — жди и Страшный суд, и котел с чертями. Не гневи начальство, одним словом.

Так что старый палач немного струхнул.

Ганс бегом кинулся к бочке. Зачерпнул мутную, вонючую воду железной кружкой, выплеснул в лицо ведьме. Девка приоткрыла глаза и очень слабо застонала. Она попыталась подняться, но поскользнулась на луже вытекшей из промежности крови.

— Жива, сучка! У меня до костра не дохнут, говорю же! А ты, палач хренов… обморок от кончины не отличаешь! Колодки открывай… Ща прижжем ее, чтобы кровушкой не истекла.

Ганс извлек грушу несколько поспешно, да и руки немного тряслись: если прежде что-то между ног ведьмы уцелело, то уж теперь порвалось напрочь. Выглядело так, будто у этой бабы две дырки превратились в одну — но это не печаль палачей. Главное, чтобы не померла до вечера…

Пришлось Гансу с Каспаром ненадолго стать лекарями. Что, впрочем, дело-то обычное: каждый второй палач в свободное время нарывы вскрывает, зубы рвет, переломы вправляет. Ломать и чинить человека — иногда почти одно и то же.

Волоча измученную до полусмерти девушку в камеру, Ганс думал о визите начальства: оставались какие-то часы. Может, старику наконец воздадут за все страдания? А то и Каспара, рукожопа малолетнего, вышвырнут... С хорошим напарником авось не так паршиво будет. Хотя где ж хорошего-то на такую дерьмовую работу сыскать?.. И если Каспара выгнать, то выходит, что этот сученыш на Божий свет выйдет. А Гансу-то и дальше в подвале гнить! Нет, так не годится…

— Отдыхай, Либби, — проворчал Ганс, толкая ведьму в клетку.

Та сразу забилась в дальний угол, укуталась в валявшиеся там тряпки и принялась реветь. Видать, пришла в себя: вместе с сознанием вернулась и боль. Учитывая, какое месиво теперь было у девки между ног, можно сказать, что она еще неплохо держалась. Авось доживет до вечера… а там уже не проблема Ганса.

— Славно вы над девочкой поработали! — послышался голос Хольды.

— Тебе ж оттудова не видать ни хрена! — Ганс сам не понимал, почему не может просто игнорировать старую тварь.

— Мне кажется, она все тут видит…

— Гляньте! А у красавчика-то мозгов побольше… Я все вижу. Кстати, красавчик! Она ведь никакая и не ведьма. Хочешь, расскажу ее историю? Ох, гореть вам в пекле: зазря девочку замучили!

Каспар если и не поверил, то засомневался — это Ганс на его лице прочитал уверенно. Ой, дурак…

— Брешет она, малой! Все они тут ведьмы, все… Давай, следующую хватаем…

— Может быть, да. А может — нет, кляйне Ганс. В этом мире все обманчиво и непросто, кроме твоего члена. С ним-то все ясно, хотя... Хочешь уговор? Ты девочек сегодня больше не пытаешь, а я тебе на один разик поворожу?

Хольда, мразь такая, умела задеть самое больное. Но… а что, если вдруг? Ганс облизнул губы. Ведьма ж ведь, разное могет... Он покосился на клетку справа. Там держали весьма сочную Либби, уже не очень молодую, но зато не измордованную пытками. Разве что зубы ей сточили напильником, но так даже сподручнее. Вот бы…

Однако за уговор с ведьмой и самому легко на столе в пыточной очутиться! Жизнь палача в этом подземелье не шибко лучше, чем у ведьм, но все-таки лучше.

— Завались, грымза! Нашла дурака — душу губить!

— Ой, смотри, Каспар: а напарничек твой поверил! Словно не знает, что ведьма по природе своей морочит род людской. А в его чреслах силу разве что сам Король Белет пробудит! Висит там все безнадежно, как в петле удавленный.

Хохот Хольды, перемежаемый хлюпающими звуками и кашлем, загремел под низкими сводами подземелья. Жирная старуха каталась по полу клетки, каждая складка ее дряблого тела тряслась — Хольда стала похожа на огромное уродливое насекомое.

— Душу он бережет!.. Ничего ты не знаешь, дурак, ничего ты не знаешь…

Под смех Хольды палачи выволокли очередную ведьму в пыточную. Безумный хохот продолжал звучать прямо в голове Ганса, пока они с Каспаром усаживали смугловатую для местных земель женщину на покрытый шипами «ведьмин стул». Пусть посидит пока… Надо еще придумать, что с ней делать.

Старик наполнил кружку и навалил каши в миску. Пытки — пытками, а обед по расписанию.

***

Последней на сегодня женщине Каспар немного облегчил участь. Пока Ганс не видел, он просто вырывал ей зубы изогнутыми клещами. Старик-то всегда работал иначе. Предпочитал давить каждый зуб, крошить его понемногу.

Правда, благодарности за сомнительное милосердие в глазах бедняжки не наблюдалось. И ей, в отличие от Хольды, было совсем не весело. Как и всем остальным, кого Ганс с Каспаром измучили и покалечили за долгий рабочий день. Или тем, кто слышал из-за стены их крики — зная, что уже очень скоро испытает то же самое. Если не хуже.

Ганс оценил работу.

— Да-а-а, Либби, сухари тебе больше не грызть! — возвестил он, внимательно осматривая окровавленный рот жертвы. — Но это ничего, все одно сожгут на рассвете. Малец, волоки ее обратно. А я пока приберусь: начальство вот-вот явится…

Предстоящий костер ведьму, кажется, совсем не беспокоил. Она смиренно брела к клетке, чуть пошатываясь и что-то бормоча — разобрать слова Каспар не мог и не пытался. Он запер клетку, но не сразу вернулся в пыточную: решил проверить, жива ли получившая сегодня грушу. То, что с ней сделали, вызвало у юноши настоящее отвращение, за которым последовала жалость.

Да и на остальных бы глянуть…

Если ведьмы не плачут, то костер здесь точно полагался лишь Хольде — потому что слез были полны глаза каждой, кого Каспар успел осмотреть. Кто-то пытался прожечь палача взглядом, кто-то смотрел с немой мольбой, кто-то быстро отворачивался, но слезы — вот это было неизменным. Одни плакали от боли, другие от стыда, третьи от страха, некоторые — от сочувствия к тем, кому досталось сильнее. Каспар ощущал вину, хотя, если подумать, виновен был не больше гвоздей, которыми распинали Иисуса. Не работай в подземелье он, этих женщин просто истязал бы кто-то другой. Ничего бы не изменилось, верно?

Но от таких логичных рассуждений совсем не становилось легче. Молодой палач чувствовал себя паршиво.

И тут снаружи послышались непривычные звуки. Дверь на лестницу наконец отворялась! Каспар поспешил в пыточную… и обомлел.

В подземелье ворвался яркий свет, хоть и явно не солнечный. Громко звучала музыка — прекрасные звуки многочисленных труб и барабанов. В вечно сыром помещении вдруг стало жарко и сухо.

Человек, вошедший в пыточную, оказался высок ростом, худощав и ослепительно красив лицом — поистине прекрасный юноша, напоминающий также и девушку. Он был облачен в яркие одежды, подобные восточному костюму, а на голове носил изысканную корону — усыпанную крупными камнями всех цветов радуги, сверкающую золотом.

Каспар сразу понял, что уже видел его раньше. И более того — видел не раз. Он даже мог сказать, как зовут гостя, только ни за что не решился бы произнести это имя.

Ганс вжался в угол, спрятался за дыбу. Его лицо выражало безмолвный ужас. А вошедший красавец заговорил — глубоким, бархатистым, благородным голосом.

— Каспар, Ганс! Не могу выразить, насколько рад нашей новой встрече. Усердно ли вы трудились все эти долгие дни? Позаботились ли обо всем, что должно?

Ганс ничего не смог из себя выдавить, если только не обделался. А вот Каспар кое-как совладал с языком, в один миг засохшим до состояния наждака.

— Да. Мы усердно трудились.

— Воистину отрадно слышать это. Пропустите же меня, позвольте взглянуть на постояльцев.

Каспар шагнул в сторону, дав коронованному дорогу. Когда тот уже приблизился к двери комнаты с клетками, Ганс все-таки подал голос из своего угла:

— Вы… вы… вы кто таков?..

Почти равно похожий на юношу и девушку лениво обернулся в его сторону.

— Ты не впервые меня об этом спрашиваешь. Аз есмь Пеймон, Великий Король, девятый дух. А теперь не мешай.

Он скрылся во мраке за дверью. А Каспар, уже вспомнивший многое, но не осмысливший почти ничего, поспешил в другую сторону — к двери наверх, к лестнице. Он хотел выглянуть наружу, хотел убедиться.

Над подвалом не было никакого здания. Там, снаружи, простиралась бескрайняя пустыня: вдоль горизонта тянулись высокие дюны, а небеса горели огнем — и цвета, что переливались в них, никому не были известны на Земле. Перед дюнами выстроилось огромное войско: диковинный легион, десятки тысяч всадников на верблюдах и солдат в изысканных доспехах. Оркестр играл музыку, подавляющую величием своего звучания.

Каспар уже знал, что он видит.

Это был Ад.

Нет никакого подземелья в вольном имперском городе посреди немецких земель. Нет никаких инквизиторов, нанявших старого и юного палачей для работы. Не назначено никакого суда, и не была Хольда единственной ведьмой в застенках. Все они уже побывали на костре. Каждая из них. Они при жизни продали свои души, а вот Ганс и Каспар попали сюда иначе.

Юноша обернулся. Король Пеймон выводил ведьм наружу. Их страшные раны и увечья на глазах исцелялись, даже грязь с кровью исчезали. Ведьмы расцветали, они становились прекрасными и величественными. Хольда шла впереди всех, но она больше не была омерзительной старухой. Она выглядела так, как изображают могучих богинь.

— Все вы славно выдержали последнее испытание, — вновь заговорил Пеймон. — Вы доказали верность тому, кому сам я всецело покорен.

— Воистину это так, — подтвердила Хольда. — Я наблюдала за каждой.

— Возблагодарите же наших тружеников, сестры мои. И ступайте за нами, спешите насладиться заслуженным! В сих землях, где властвую я над двумя сотнями легионов, ведьмы никогда не плачут.

Зато Каспар зарыдал. Он пришел в отчаяние. Все стало ему окончательно ясно.

Да, ведьмы приходят в подземелье и уходят из него, чтобы принять почести от одного из королей Ада, чтобы войти в его прекрасную свиту. А вот двое палачей в этом подвале навечно. Кто знает, сколько повторялся цикл, почти все подробности которого Ганс и Каспар каждый раз забывают? Сотни раз? Тысячи? Или гораздо больше?

Сколько лет провели они здесь? Хотя… имеет ли это значение, ведь срок — вечность или что-то вроде того?

Это Каспар и Ганс были узниками, они несли наказание. Это их унылые страдания от ненавистной работы в отвратительных условиях, от неспособности терпеть друг друга — бесконечны, а ведьмы всего лишь прошли жестокую, но стоившую того инициацию. Несколько недель мучений ради вечного блаженства.

Каспар схватился руками за лицо, ощупал его, пытаясь изучить подобно тому, как мог бы рассмотреть в зеркало. Он же так молод, он почти подросток, что же настолько ужасное успел совершить при жизни? За какие грехи его низвергли сюда?

— За что?! — взмолился он, упав на колени перед Великим Королем, девятым духом, верным слугой Люцифера.

На лице Пеймона как будто промелькнуло нечто, очень отдаленно напоминающее смущение и сочувствие. Но он ничего не ответил.

***

Утром Каспар открыл глаза и тут же об этом пожалел. Новый день, прежняя тоска… лучше бы он вообще не просыпался.

Его комнатка напоминала размерами то ли шкаф, то ли гроб — тут разве что лечь можно было, а так толком и не развернешься. Разумеется, никакого окна, как и во всем проклятом подвале, где Каспар жил и работал. Вечный мрак, вечная сырость и отвратительные запахи. Ничего хорошего, но дети палачей не выбирают себе профессию — пусть Каспар и успел позабыть лицо своего отца.

Юноша уже затруднялся припомнить, когда последний раз гулял на свежем воздухе, под ярким солнцем — или хотя бы просто под открытым небом, по улочкам вольного города в самом сердце немецких земель. Он точно мог сказать, что работает здесь недолго, но сколько именно времени?

Однообразные дни смешались, счет им был безнадежно потерян.

Комментариев: 6 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Ксения 29-09-2019 11:14

    Шикарная история. Ничего не убавить не добавить и концовка получилась неожиданной для меня. Хотя очень интересно, что же сделали такого палачи при жизни)

    Учитываю...
    • 2 Андрей Миллер 30-09-2019 17:28

      Ксения, спасибо! Я не знаю, что сделали. Возможно, соавтор знает, но...

      Учитываю...
  • 3 БАНК 22-09-2019 06:40

    Очаровательная история.

    Незабываемое путешествие, хоть и далеко не из приятных.

    Учитываю...
  • 5 JcElliot 21-09-2019 01:11

    Великолепно! И образ палачей, и их «жертв», и скрытого покровителя.

    Пеймону, я смотрю, «Hereditary» неплохую пиар-компанию сделал.

    Учитываю...
    • 6 Андрей Миллер 21-09-2019 17:18

      JcElliot, спасибо! А Hereditary и правда надо сказать спасибо за то, что широкая аудитория узнала ещё об одно из демонов "Гоэтии", кроме Баала. Однако я, если что, с этой весёлой компанией феодалов Ада познакомился много раньше smile Просто Пеймон мне всегда нравился едва ли не больше всех. Уж очень необычный образ, да ещё и знаниями одаривает...

      Учитываю...