DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

ДО-РЕ-МИ...

Грэм Мастертон «Сексуальный объект»

 

Graham Masterton, “Sex Object, 1993 ©

 

Скрестив лодыжки, она сидела спиной к тусклой лампе дневного света. Безупречная осанка, безупречный костюм от Карла Лагерфельда и черная соломенная шляпка – и ноги тоже были безупречны.

Из-за света позади доктор Арколио почти не видел ее лица. Но одного голоса было достаточно, чтобы понять, что она была в отчаянии – так, как на это способны только жены очень, очень богатых мужчин.

Жена простого мужчины никогда о таком и думать не станет – не то что отчаиваться.

Она сказала:

– Мой парикмахер говорит, вы самый лучший.

Доктор Арколио сжал руки. Он был лысый и смуглый, с очень волосатыми руками.

– Ваш парикмахер? – эхом отозвался он.

– Джон Сан-Анджело… У него есть друг, который хотел сделать операцию.

– Понятно.

Она была раздраженной и дерганой, словно беговая лошадь.

– Дело в том… Он сказал, что вы можете это сделать по-другому, не как все остальные… Чтобы все было настоящим. Он сказал, вы можете сделать так, что она и по ощущениям будет настоящей. Что совсем не отличить.

Доктор Арколио задумался и кивнул.

– Совершенно верно. Но я работаю с трансплантатами, понимаете, а не с модификациями имеющихся тканей. Это как пересадка сердца или почек… Сначала нам нужно найти донора, пересадить ему орган, а потом надеяться, что тот не вызовет отторжения.

– Но если донор найдется… могли бы вы сделать это для меня?

Доктор Арколио встал и медленно зашагал по кабинету. Он был невысок, не больше пяти футов и пяти дюймов, но осанка и невозмутимый вид делали его очень интересным и привлекательным. Он был одет строго: костюм-тройка в тонкую полоску с белой гвоздикой в петлице и старательно начищенные оксфорды.

Подойдя к окну, доктор раскрыл шторы и надолго уставился вниз на Бруклин-плейс. Дождя не выпадало уже почти семь недель, и небо над Бостоном было странного бронзового цвета.

– Вы же отдаете себе отчет, что ваша просьба сомнительна как с медицинской точки зрения, так и с моральной?

– Почему? – возразила она. – Я хочу этого. Мне это нужно.

– Но, миссис Эллис, операции, которые я провожу, обычно имеют цель исправить физическое состояние, которое хронически расходится с душевным состоянием пациента. Я работаю с транссексуалами, миссис Эллис, с мужчинами, которые, несмотря на наличие пениса и мошонки, психологически являются женщинами. Удаляя их мужские половые органы и вживляя женские… я просто привожу их тела в соответствие с их разумом. В вашем же случае, однако…

– В моем случае, доктор, мне тридцать один год, и мой муж – самый богатый человек во всем штате Массачусетс, и если я не сделаю эту операцию, то скорее всего останусь без мужа, а вместе с ним и без всего, о чем когда-либо мечтала. Вам не кажется, что это попадает в ту же самую категорию, что и транссексуалы? Да и вообще, вам не кажется, что я нуждаюсь в этом больше, чем мужики, которым хочется стать женщиной просто для того, чтобы ходить на каблуках и носить подвязки с трусиками от Frederick’s of Hollywood? [Известный в США бренд женского белья, основанный в 1947 году — прим. пер.]

Доктор Арколио улыбнулся.

– Миссис Эллис… я хирург. Я делаю операции, чтобы спасать людей от глубоких психологических травм. Я обязан придерживаться определенных этических норм, очень строгих норм.

– Доктор Арколио, я страдаю от глубокой психологической травмы. Все говорит о том, что я наскучила мужу в постели, и раз уж я его пятая жена, то и шансы на развод растут с каждой минутой, вы понимаете?

– Но то, о чем вы просите – это чересчур радикально. Больше, чем радикально. И необратимо. И вы не задумывались о том, что это может испортить вашу фигуру, вы же женщина?

Миссис Эллис достала из своей крокодиловой сумочки черную сигарету и прикурила ее блестящей черной зажигалкой «Данхилл». Впившись в сигарету, она выпустила дым.

– Хотите, я буду с вами полностью откровенной?

– Пожалуй, я на этом настаиваю.

– В таком случае вы должны знать, что Брэдли просто помешан на групповом сексе… постоянно зовет своих приятелей делать это со мной. На прошлой неделе, после благотворительного балета в Грейт-Вудс, он пригласил домой семь человек. Семеро хорошо набравшихся плутократов из Бэк-Бэй. Он приказал мне раздеться, пока они пили мартини в библиотеке. Потом они поднялись наверх, все семеро.

Доктор Арколио разглядывал свой сертификат из Бригема и Женской больницы, словно никогда его до этого не видел. Его сердце забилось быстрее, и он не знал почему. Синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта? Фибрилляция предсердий? Или, может, страх с щепоткой сексуального возбуждения? Он произнес спокойно, как только мог:

– Когда я сказал «откровенно»… в общем, не стоит мне это рассказывать. Если я все же решу провести подобную операцию, то только по независимой рекомендации вашего семейного врача и вашего психиатра.

Миссис Эллис все равно продолжила рассказ:

– Они влезли на меня, обступили по бокам, все семеро. Я словно утонула в потной мужской плоти. Брэдли вошел в меня сзади, Джордж Картен – спереди. Двое из них толкали свои члены мне в рот, пока я не начала задыхаться. Двое пытались влезть мне в уши. А еще двое – терлись о мою грудь. Они поймали ритм, как команда гребцов из Лиги плюща. Они ревели с каждым толчком. Ревели. Я была для них никем – просто тело среди этих криков и толчков. А потом двое кончили мне в рот, двое – в уши, и еще двое – на грудь. Брэдли был последним. Но когда он закончил и вышел из меня, я была вся в сперме, с меня капало, доктор; и тогда я поняла, что Брэдли нужен просто объект; не жена, даже не любовница. Объект.

Доктор Арколио ничего не сказал. Он посмотрел на миссис Эллис, но ее лицо было скрыто воронкой сигаретного дыма.

– Брэдли хочет объект для секса, так что я решила, что раз уж он хочет, то я стану этим объектом. Какая разница? Разве что Брэдли будет со мной счастлив, и жизнь останется такой, как раньше. – Она хохотнула, звонко, будто разбился бокал для шампанского. – Богатая, легкая и безопасная. И никто не должен об этом знать.

– Я не могу этого сделать. Это исключено.

– Да, – ответила миссис Эллис. – Я знала, что вы это скажете. Поэтому я подготовилась.

– Подготовились? – нахмурился доктор.

– Подготовилась. У меня есть данные о трех случаях пересадки органов, которые были проведены вами без согласия распорядителей доноров. Джейн Кестенбаум, 12 августа 1987 года; Лидия Зерби, 9 февраля 1988-го; Кэтрин Стиммелл, 7 июня 1988-го. Все трое дали согласие на донорство печени, почек, сердца, глаз и легких. Никто из них не соглашался на удаление гениталий.

Она кашлянула.

– У меня на руках все отчеты, все записи. Вы провели две первые операции в Бруклайнской клинике, под видом лечения рака яичек, а третью – в Лоуэллской медклинике, под предлогом коррекции двойной грыжи.

– Так-так, – сказал доктор. – Должно быть, это первый раз, когда пациент шантажирует меня, чтобы добиться согласия на операцию.

Миссис Эллис встала. Свет внезапно залил ее лицо румянцем. Она была поразительно красива: высокие скулы, как у Греты Гарбо, прямой нос и губы, словно вытянувшиеся для поцелуя. Глаза голубые, словно разбитые сапфиры. Одна мысль, что женщина такой красоты умоляла, заставляла его сделать операцию, казалась доктору Арколио невероятной, даже пугающей.

– Я не могу этого сделать, – повторил он.

– О нет, доктор Арколио. Вы это сделаете. Потому что иначе все подробности ваших грязных операций отправятся прямо в кабинет окружного прокурора, после чего вы угодите в тюрьму. И подумайте, что будет со всеми теми несчастными мужчинами, обреченными страдать в телах, хронически расходящихся с их духовным состоянием.

– Миссис Эллис.

Она шагнула вперед. Угрожающе красивая, и к тому же, с учетом каблуков, выше него на пять дюймов. От нее пахло сигаретами и «Шанелью № 5». Длинноногая, с неожиданно большой грудью при стройной фигуре – хотя ее костюм был скроен так хорошо, что эта диспропорция оставалась незаметной. В ушах – платиновые серьги «Гардье».

– Доктор, – сказала она, и он впервые заметил в ее голосе легкую небраскскую протяжность. – Мне нужна эта жизнь. И чтобы в ней остаться, мне нужна эта операция. Если вы мне не поможете, я вас уничтожу. Обещаю.

Доктор Арколио посмотрел на лежащий на столе ежедневник. Там, его собственным аккуратным почерком, было написано, что Хелен Эллис договорилась о встрече на сегодня в 3:45. Боже, как же он жалел, что на это согласился.

– Вы должны гарантировать мне три вещи, – тихо произнес он. – Первое: вы должны быть готовы прибыть в мою клинику на Киркенд-стрит в Кембридже в течение часа. Второе: вы не расскажете о том, кто провел операцию, никому, кроме мужа.

– И третье?

– Вы должны заплатить мне полмиллиона долларов облигациями как можно скорее, и еще полмиллиона – по успешном завершении операции.

Миссис Эллис едва заметно кивнула.

– Тогда договорились, – сказал доктор Арколио. – Господи. Не знаю, кто из нас более сумасшедший, вы или я.

 

В середине февраля Хелен Эллис обедала в ресторане «Джаспер» с подругой, Нэнси Петтингрю, когда к ним подошел метрдотель и пробормотал ей в ухо, что ей звонят.

Ей только принесли блюдо с моллюсками под мексиканским соусом и бокал охлажденного шампанского.

– Ох… Кто бы это ни был, скажите, что я перезвоню после обеда, хорошо?

– Говорят, это очень срочно, миссис Эллис.

Нэнси хохотнула.

– Это что, твой любовник, а, Хелен?

Метрдотель невозмутимо продолжил:

– Этот джентльмен сказал, что на счету каждая минута.

Хелен медленно опустила вилку.

Нэнси нахмурилась.

– Хелен? Что случилось? Ты побелела!

Метрдотель отодвинул стул Хелен и провел ее через весь ресторан к телефону. Хелен подняла трубку и бесцветным, как минералка, голосом проговорила:

- Хелен Эллис, слушаю вас.

– Я нашел донора, – сказал доктор Арколио. – Идеально подходящая ткань. Вы все еще хотите это сделать?

Хелен сглотнула.

– Да. Я все еще хочу сделать операцию.

– В таком случае немедленно приезжайте в Кембридж. Вы что-нибудь ели?

– Как раз собиралась обедать. Я съела кусочек хлеба.

– Больше не ешьте и не пейте. Приезжайте сразу. Чем раньше приедете, тем больше шансов на успех.

– Хорошо, – согласилась Хелен. – Кто это был?

– Кто?

– Донор. Кем она была? Как она умерла?

– Для вас это не имеет совершенно никакого значения. На самом деле, психологически будет даже лучше, если вы не знаете.

– Очень хорошо. Буду через двадцать минут.

Она вернулась к столику.

– Нэнси, прости… Мне надо идти.

– Когда мы только сели обедать? Что случилось?

– Не могу сказать, прости.

– Так и знала, – сказала Нэнси, бросая салфетку на стол. – Это все-таки любовник.

 

– Позвольте мне рассказать, что нам удалось сделать, – сказал доктор Арколио.

Прошло почти два месяца, началась первая неделя апреля. Хелен сидела в накрытой белой черепицей оранжерее особняка на Чарльз-ривер, на плетеной кушетке, заваленной украшенными вышивкой подушками. В оранжерее вовсю цвели желтые нарциссы, однако снаружи все еще было очень холодно. Небо над куполом стояло цвета размытых чернил, и там, куда солнце не попадало, газоны были покрыты инеем.

– При обычной операции по смене пола яички удаляются, а вместе с ними удаляется и пещеристая ткань пениса. Внешние ткани пениса тогда сворачиваются назад в виде трубки, тем самым образуя искусственную вагину. Но она, конечно же, искусственная, и во многих аспектах не в состоянии нормально функционировать. В особенности ей не хватает полноценной эротической чувствительности. Но я могу дать своим пациентам настоящую вагину. Я могу изъять из тела донора всю вульву, включая мышцы и пещеристые ткани, их окружающие, и трансплантировать их в тело реципиента. Потом, с помощью микрохирургических технологий, разработанных в МИТ при моем участии, нервные окончания «подключаются» к центральной нервной системе пациента… тем самым делая вагину и клитор способными к возбуждению точно так же, как и в теле донора.

– Мне было не до возбуждения, – сказала Хелен с кривой усмешкой.

– Знаю. Но теперь это ненадолго. Вы превосходно восстанавливаетесь.

– Думаете, я сошла с ума?

– Не знаю. Зависит от ваших целей.

– Моя цель – сохранить все, что вы видите вокруг.

– Ну… – сказал доктор Арколио. – Думаю, вам это удастся. По словам вашего мужа, ему не терпится вновь заняться с вами любовью.

– Простите, – сказала Хелен, – что я заставила вас нарушить ваш моральный кодекс.

Доктор пожал плечами.

– Теперь уже поздно. Но, должен признать, я горжусь тем, что мне удалось сделать.

Хелен позвонила в маленький серебряный колокольчик, лежавший на столе позади.

– Тогда как насчет шампанского, барон Франкенштейн?

 

Во вторую пятницу мая она пришла в мрачную, просторную библиотеку, где работал Брэдли, и встала посреди комнаты. Она впервые вошла в библиотеку не постучавшись. На ней была длинная шелковая рубашка алого цвета с алыми шнурками и алые же туфельки. Волосы слегка завиты и стянуты алой ленточкой.

Ее голубые глаза были слегка затуманены, на губах играла легчайшая из улыбок, а левая рука покоилась на коленке – легкая пародия на шлюху, ожидающую клиента.

– Ну что? – спросила она. – Уже четыре часа. Тебе давно пора спать.

Конечно, все это время Брэдли знал, что она была там, и пусть он даже хмурился над документами на землевладение, он не мог разобрать ни единого слова.

– Она готова? – наконец выдавил он.

– Она? – переспросила Хелен. Внезапно она обнаружила в себе новообретенную уверенность. Впервые за долгое время у нее было что-то, чего Брэдли жаждал.

– В смысле ты готова? – исправился он. Он встал. Крепко сложенный, широкоплечий мужчина пятидесяти пяти лет. Седой, с львиной головой, которая хорошо бы смотрелась в качестве садовой статуи. Он был одним из знаменитых бостонских Эллисов – транспортных магнатов, землевладельцев, газетчиков – и сейчас считался самым крупным брокером в лазерных технологиях во всем западном мире.

Он медленно подошел. Черно-белая рубашка в полоску, мятые голубые слаксы и шикарные малиновые подтяжки. Так старались выглядеть все Эллисы: стиль практичного газетного издателя, типичного пройдохи в прокуренной комнате. Старомодный, но не лишенный особой бостонской харизмы.

– Покажи мне, – сказал он тихим, мягким шепотом. Хелен скорей чувствовала, что он сказал, чем слышала. Казалось, будто бы где-то вдалеке гремел гром.

– В спальне, – сказала она. – Не здесь.

Он оглядел библиотеку, заставленную антикварными книгами в кожаных переплетах, мрачные портреты предков на стенах. В углу библиотеки, рядом с окном, стоял тот самый печатный станок, который его прапрадед использовал, когда издавал первые выпуски «Бикон-хилл Мессенджера».

– Где может быть лучше, чем здесь? – поинтересовался он. Возможно, у нее было что-то, чего он очень хотел, но его желания по-прежнему оставались для нее законом.

Шелковый халат соскользнул с ее плеч на пол, где лег, словно лужица крови. Под халатом был бюстгальтер с маленькими чашками, поднимающими и разделяющими грудь, но не закрывающими ее. Соски зарделись – темно-розовые, словно ягоды малины.

Но его внимание было приковано к маленькому алому треугольнику у нее меж ног. Он ослабил галстук и раскрыл воротник, задышав часто и резко.

– Покажи мне, – повторил он.

– Не боишься? – спросила она. Вдруг ей показалось, что такое возможно.

Он наградил ее тяжелым взглядом.

– Боюсь? Что ты несешь вообще? Может, это твоя идея, но я за нее платил. Показывай.

Она развязала алую веревочку на трусиках, и они упали на ее левую лодыжку, словно кандалы.

– Господи, – прошептал Брэдли. – Она прекрасна.

Хелен обнажила свою бледную, пухлую, хорошо провощенную вагину. Но прямо над ее собственной была еще одна, такая же пухлая, такая же манящая и столь же влажная. Только овальный шрам показывал, где доктор Арколио вшил ее в пах, не более заметный, чем легкий ожог первой степени.

Выпучив глаза, Брэдли встал перед ней на колени и прижал ладони к ее бедрам. Он разглядывал ее близнецов в блаженном экстазе.

– Она прекрасна! Прекрасна! Это самое лучшее, что я видел в жизни!

Он остановился и посмотрел вверх, внезапно по-мальчишечьи спросив:

– Можно потрогать? Она такая же?

– Конечно, можно, – сказала Хелен. – Ты за нее заплатил. Она твоя.

Дрожащими руками Брэдли погладил мягкие губы ее новой вагины.

– Ты это чувствуешь? Чувствуешь, как настоящую?

– Конечно. Приятно.

Он потрогал ее второй клитор, пока тот не начал твердеть. Тогда он протолкнул средний палец в теплую, влажную глубину ее второй вагины.

– Прекрасно! Она такая же! Невероятно! Господи! Невероятно!

Он прошел к двери, закрыл ее пинком и запер на ключ, после чего вернулся к ней, сбрасывая подтяжки, разрывая их и выскакивая из брюк. Подойдя к Хелен, он уже разделся, если не считать полосатых трусов. Затем стянул и их, обнажив большой налитый кровью член.

Он толкнул ее на ковер и яростно вошел в нее, без всяких прелюдий и ласк – только неистовая, взрывная похоть. Сначала он вошел в ее новую вагину, потом в ее собственную, а затем – сзади. Он носился от одного к другому, словно изголодавшийся нищий, разрывающийся между мясом, хлебом и конфетой.

Поначалу испугавшись напора его сексуальной атаки, Хелен не чувствовала ничего, кроме фрикций и спазмов. Но чем больше Брэдли молотил ее, чем больше он задыхался от напряжения, тем больше она ловила такую волну удовольствия, какая не могла сравниться ни с чем в прошлом; оно было сильнее вдвое, втрое. Удовольствие настолько всеобъемлющее, что она ухватилась обеими руками, задумавшись, а не будет ли это удовольствие слишком сильным, чтобы ее мозг с ним справился. Брэдли входил в ее вторую вагину снова и снова, и она чувствовала, что сойдет с ума либо же умрет.

После же, словно попав под теплую приливную волну в тропиках, она отключилась.

 

Очнувшись, она услышала, что Брэдли говорил по телефону. Он не оделся, белый, грузный и волосатый, и его член висел, как слива в носке.

– Джордж? Слушай, Джордж. Ты должен приехать. Сейчас же! Это просто фантастика! Ты такого в жизни не пробовал. Не спорь, Джордж, бросай все свои дела и тащи свою жопу сюда как можно скорее. И не забудь зубную щетку, потому что этой ночью ты никуда не поедешь, это я тебе обещаю!

Она открыла глаза незадолго до заката. Она лежала на середине императорских размеров кровати; справа тяжело храпел Брэдли, собственнически накрыв ее вторую вагину. Слева похрапывал Джордж Картин – в другой тональности, словно дремал, и его рука накрывала ее собственную вагину. Зад болел, а в пересохшем рту чувствовался ни на что больше не похожий запах спермы.

Ощущения были странные. Она чувствовала, словно в ней были две женщины. Вторая вагина дала ей необыкновенное чувство дуальности личности и тела, а вместе с ним и уверенность в своем будущем. Брэдли снова и снова повторял, как восхитительна она была, что она была неповторима и что он никогда, никогда ее не бросит.

Доктор Арколио, подумала она, вы бы мной гордились.

 

Снова зима. Она встретилась с доктором Арколио в «Хэммерсли». Доктор немного поправился. Хелен, напротив, похудела и теперь казалась почти костлявой. Грудь тоже уменьшилась.

Она крошила на кусочки обжаренного ската. Под глазами у нее были мешки, того же цвета, что и масло.

– Что случилось? – спросил он. Он заказал копченую курицу с персиковым чатни и поглощал ее с невообразимой скоростью. – Все отлично прижилось, все в порядке.

Она отложила вилку.

– Этого мало, – сказала она, и он услышал в ее голосе те самые нотки отчаяния, что и в самую первую встречу.

– У вас две вагины, и вам недостаточно? – прошипел он. Бородач за соседним столиком повернулся и изумленно на них уставился.

– Поначалу все было отлично, – сказала она. – Мы занимались любовью по шесть раз в день. Он это обожал. Он просил меня ходить обнаженной весь день, чтобы смотреть на меня или трогать, когда захочет. Я устраивала для него представления, целые эротические шоу, со свечами и вибраторами, и однажды я делала это с двумя немецкими догами.

Доктор Арколио чуть не подавился.

– Ох, – все, что он смог сказать.

По щекам Хелен сбегали слезы.

– Я делала все, но этого было мало. Все мало. Теперь ему почти наплевать. Он говорит, что мы перепробовали все возможное. На прошлой неделе мы поссорились, и он назвал меня уродкой.

Доктор Арколио накрыл ее руку своей, пытаясь успокоить.

– Я чувствовал, что такое может случиться. Не так давно я разговаривал с подругой, она сексопатолог. Она сказала, что стоит только встать на этот путь игры с сексуальностью – стоит только попробовать садомазохизм, или проколоть соски, или же половые губы, или же еще какие-то извращения, – и это становится одержимостью, удовлетворить которую невозможно. Это становится погоней за миражом крайних пределов удовольствия, которых не существует. Хороший секс – это когда вас удовлетворяет то, что у вас уже есть.

Он уселся поудобнее и старательно вытер рот салфеткой.

– Могу сделать вам коррекционную операцию на следующей неделе. Пятьдесят тысяч авансом, пятьдесят – после, ни одного шрама не останется.

Хелен нахмурилась.

– Где вы так быстро доноров найдете?

– Простите? – спросил доктор Арколио. – Доноры вам больше не понадобятся. Мы просто удалим вторую вагину, и на этом все.

– Доктор, кажется, мы друг друга не поняли, – сказала Хелен. – Я не хочу удалить вторую вагину. Я хочу еще две.

Повисла долгая тишина. Доктор облизнул губы и выпил стакан воды, а потом снова облизнул губы.

– Как вы сказали, что вы хотите?

– Еще две. Вы же можете это устроить, так? По одной в нижнюю часть каждой груди. Брэдли будет в восторге. Тогда я смогу принять по мужчине в каждую грудь, троих – внутрь, и еще двоих – в рот, и Брэдли будет в полном восторге.

– Вы хотите, чтобы я трансплантировал вам вагины в грудь? Хелен, Господи, то, что я сделал – это уже очень высокие технологии. Я уже молчу о моральной и легальной сторонах дела. Но в этот раз я скажу вам нет. Ни за что. Вы можете отправить свои доказательства хоть в полицию, хоть куда, но нет. Вы меня не заставите. Ни в коем случае.

 

В этом году на рождество Брэдли пригласил шестерых друзей на мальчишник. Они съели приготовленные на гриле стейки, выпили четыре графина мартини, и потом, с гоготом и смехом, прошли в спальню, где их уже ждала Хелен, обнаженная и неподвижная.

Один лишь взгляд на нее заставил их замолчать. Они подходили, не веря своим глазам, и глазели, а она все так же лежала, выставив все напоказ.

Двое, выпучив глаза в пьяном удивлении, оседлали ее. Один был президентом бостонского депозитного банка. Второго Хелен не знала, но у него были имбирного цвета усы и имбирные волосы на бедрах. Оба схватили ее за соски – большим и указательным пальцами – и подняли ее массивные груди, как поднимают крышки с блюд в дорогих ресторанах.

– Боже, – сказал президент депозитного банка. – Они настоящие. Мать твою, настоящие.

Хрюкая от возбуждения, эти двое вставили свои багровые члены глубоко во влажные отверстия, раскрывшиеся под сосками.

Они толкали члены глубоко в ее грудь, в мягкую теплую ткань, и скручивали ее соски так, что она дрожала от боли.

Еще двое запихались ей в рот, так что она едва дышала. Но какая разница? Брэдли кричал от наслаждения, Брэдли любил ее, Брэдли ее хотел. Теперь Брэдли никогда от нее не устанет, только не после этого. А даже если и устанет, она всегда найдет новый способ принести ему наслаждение.

 

Он не устал от нее. Но и жить ему оставалось недолго. Двенадцатого сентября, два года спустя, Хелен проснулась и обнаружила, что Брэдли мертв, а его холодная рука покоится на ее первой вагине.

 

Его похоронили на территории их поместья, над Чарльз-ривер, согласно странным суевериям, что мертвые все еще могут видеть, или им не безразлично, где лежать.

Доктор Арколио пришел к ним, пил шампанское, ел рыбу, артишоки и маленькие ребрышки на мангале. Все говорили приглушенными голосами. Все похороны Хелен Эллис не снимала с себя черной вуали. Сейчас она удалилась в свои апартаменты и оставила семью и партнеров Брэдли наслаждаться его поминками без своего участия.

Вскоре, однако, доктор Арколио поднялся по гулкой мраморной лестнице и на цыпочках прошагал к ее комнате. Он трижды постучал в дверь, пока не раздался ее голос:

– Кто там? Уходите.

– Это Юджин Арколио. Могу я с вами поговорить?

Ответа не было, но после долгой паузы двери распахнулись и остались открытыми. Доктор счел это за приглашение.

Настороженный, он вошел. Хелен сидела в кресле у окна. Вуаль по-прежнему оставалась на ней.

– А вы что хотите? – спросила она. Голос был глухой, искаженный.

Он пожал плечами.

– Просто поздравить.

– Поздравить?

– Конечно… вы ведь этого хотели, не так ли? Дом, деньги. Все.

Хелен повернулась к нему и подняла вуаль. Он не был шокирован. Он знал, чего ожидать. В конце концов, это он сам провел все операции.

В каждой щеке зияло по вагине. Обе были надутые и влажные, словно сюрреалистическая пародия на постер из журнала «Растлер». Маловразумительный коллаж из плоти, фальшивой красоты и абсолютного кошмара.

Это был последний шаг Хелен в ее подчинении – принести в жертву собственную красоту, чтобы Брэдли и его друзья могли вставить ей не только в тело, но и в лицо.

Доктор Арколио умолял ее не делать этого, но она угрожала наложить на себя руки, потом — убить его, потом – обещала рассказать, что он с ней уже сделал.

– Это обратимо, – убеждал он себя, скрупулезно пришивая вагинальные мышцы к ее щекам. – Это вполне обратимо.

Хелен подняла взгляд.

– Думаете, я получила, что хотела?

С каждым словом половые губы на щеках слегка шевелились.

Доктору пришлось отвернуться. Смотреть на дело своих рук было превыше его сил.

– Я не получила, что хотела, – сказала она, и слезы заскользили по ее щекам, и закапали с розовых… – Я хотела вагины везде, по всему телу, на лице, на бедрах, на животе, под руками. Он хотел сексуальный объект, Юджин, и я была бы счастлива быть его сексуальным объектом.

Доктор Арколио сказал:

– Простите. Думаю, это моя ошибка, в той же мере, что и ваша. Хотя, пожалуй, это полностью моя ошибка.

 

В тот день он заехал в свой кабинет над Бруклин-сквер, куда Хелен Эллис пришла на свою первую консультацию. Он долго стоял у окна.

Правильно ли давать людям то, чего они хотят, если их желания извращенные и требуют принесения в жертву самих себя и если это противоречит Божьему замыслу?

Было ли правильно уродовать прекрасную женщину, даже если она жаждала этих уродств?

Как далеко простирается его ответственность? Мясник он или святой? Он приближен к раю или танцует над пропастью, ведущей в ад? Или же он был всего лишь хирургической пародией на Энн Лэндерс [Псевдоним журналистки Рут Кроули, на протяжении нескольких десятилетий ведшей в «Чикаго Сан-таймс» колонку, посвященную советам по налаживанию семейной жизни – прим. пер.], решая семейные проблемы скальпелем вместо добрых советов?

Он закурил первую сигарету за месяц и уселся за стол в сгущающейся темноте. Потом, когда почти стемнело, его секретарша, Эстер, постучалась и вошла.

– Доктор?

– В чем дело, Эстер? Я занят.

– Мистер Пирс и мистер де Сенца. У них прием на шесть часов.

Доктор Арколио раздавил сигарету и разогнал рукой дым.

– Ох, мать твою. Ну хорошо. Пусть заходят.

Джон Пирс и Филип де Сенца прошли в кабинет и встали перед столом, как два школьника, которых привели в кабинет директора. Джон Пирс, молодой блондин, был одет в бесформенный итальянский костюм с закатанными рукавами. Филип де Сенца – старше, крупнее и темнее – в сливовый свитер ручной вязки и мешковатые коричневые слаксы.

– Как вы? Простите… я был немного занят сегодня.

– О, мы понимаем, – сказал Филип де Сенца. – Мы и сами были заняты.

– Ну и как идут дела? – спросил доктор. – Проблем нет? Не болит?

Джон Пирс смущенно покачал головой. Филип де Сенца нарисовал пальцем круг в воздухе и сказал:

– Превосходно, доктор. На две тысячи процентов превосходно. Охренительно, если позволите так выразиться.

Доктор Арколио встал и прокашлялся.

– Тогда позвольте мне взглянуть. Поставить ширму?

– Ширму? – хихикнул Пирс.

Филип де Сенца отмахнулся.

– Нам не нужна ширма.

Джон Пирс расстегнул ремень, дернул ширинку и стянул трусы с пятнами от зубной пасты.

– Не могли бы вы наклониться? – спросил доктор Арколио. Пирс легонько кашлянул и сделал, что просили.

Доктор Арколио разделил его мускулистые ягодицы, и его глазам предстали два багровых ануса, оба крепко сжатые, один над другим. Вокруг верхнего было наложено более девяноста швов, но все они отлично зажили – остались только легкие диагональные шрамы.

– Хорошо, – сказал доктор Арколио. – Все в порядке. Можете одеваться.

Он повернулся к Филипу де Сенце и только приподнял бровь. Де Сенца задрал свитер, сбросил брюки и теперь гордо тряс своим обновленным агрегатом – темным пенисом, рядом с другим пенисом и четырьмя волосатыми яичками по бокам.

– Ничего не беспокоит? – спросил доктор, приподняв оба пениса с профессиональным безразличием и внимательно их оглядывая. Оба начали твердеть.

– Только синхронность. – Филип де Сенца пожал плечами, улыбнувшись своему другу. – Никак не могу научиться кончать одновременно. Пока я кончу, у бедняги Джона уже все болит.

– В общем, удобно?

– О да, хорошо… если я не ношу чересчур приталенные брюки.

– Хорошо, – сказал доктор Арколио. – Застегивайтесь.

– Так быстро? – кокетливо произнес де Сенца. – Недешево получается. Сто долларов за две секунды ласк. Стыдно должно быть.

 

Тем вечером Джон Пирс и Филип де Сенца пошли ужинать в Le Bellecour на Мюррей-стрит. Весь ужин они держались за руки.

 

Доктор Арколио зашел в бакалею, а потом поехал на своем металлически-голубом «Роллс-Ройсе» домой, слушая «Богему» Пуччини. Время от времени он поглядывал в зеркало заднего вида, думая, что выглядит уставшим. Дороги были загружены, ехал он медленно, и, почувствовав жажду, он достал яблоко из сумки на заднем сиденье.

Он думал о Хелен, думал о Джоне Пирсе и Филипе де Сенце, думал обо всех тех женщинах и мужчинах, чьи тела так искусно превратил в живые воплощения их сексуальных фантазий.

Фраза, брошенная де Сенцой, не выходила у него из головы. Стыдно должно быть. И хотя Филип де Сенца пошутил, доктор Арколио внезапно осознал, что да, он должен стыдиться того, что натворил. В самом деле, он и так стыдился. Стыдился, что использовал свой хирургический гений для создания эротических уродов. Стыдился, что изувечил множество прекрасных тел.

Но накатившая волна стыда принесла не только боль, но и утешение. Потому что человек – нечто большее, чем божья тварь. Человек способен перевоплотиться и найти странное удовольствие в боли, унижении и саморазрушении. И кто может сказать, что правильно, а что – нет? Кто может дать определение совершенного человеческого существа? Если дать женщине вторую вагину – это плохо, то, возможно, исправить заячью губу у ребенка – это тоже плохо?

Он чувствовал себя подавленным, но в то же время и воодушевленным. Он доел яблоко и швырнул огрызок на дорогу. Позади не было ничего, только факельное шествие красных тормозных огней.

 

А у себя дома, одна, Хелен плакала солеными слезами скорби и сладкими слезами секса, и они смешивались и падали на ее руки, сверкая, словно бриллиантовые обручальные кольца.


Перевод Амета Кемалидинова

Комментариев: 2 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 2 Читатель 23-06-2018 12:03

    Прикольная вещь. Помню его в оригинале со времен легендарной Hot Blood. Хотя ужаса тут и нет, только сатира, насмешка над социумом, черный юмор, но как история - хороша.

    Учитываю...