ДЕМОН ВНУТРИ

«DARKER» публикует окончание доклада, представленного Владиславом Женевским на Петербургской фантастической ассамблее (начало см. в предыдущем выпуске).

Александр ЩеголевИтак, облик хоррора неуловим и расплывчат, но сердцевина у него из стали – и эта видимая зыбкость многих сбивает с толку. Но у медали есть и обратная, приятная сторона. Поклонники ужасов чуют «своего» за версту, даже если знаки отличия скрыты под тремя телогрейками. Взять, к примеру, Александра Щёголева. Александр предпочитает работать без ярлыков, всем направлениям и жанрам предпочитая попросту «литературу». И все же ярче всего его талант проявился на поле ужасов и триллера. Вот как объясняет это он сам: «Человека удобнее всего изучать в ситуации острейшего конфликта, на пике драматизма. Оттого и получаются у меня чаще всего триллеры, какую бы этикетку потом ни вешали издатели и читатели. Триллер – и есть моя настоящая территория. Это литература предела, это увлекательность, достоверность и стиль». Кстати говоря, под этими словами могли бы подписаться многие и многие корифеи жанра. Цеховой кодекс, если угодно.

Щёголев разрабатывает одну из самых сложных и неблагодарных ветвей жанра – хоррор как метод социальной сатиры. У истоков ее стоял еще Джонатан Свифт, предлагавший соотечественникам решать продовольственную проблему за счет бедняцких младенцев. У Александра Геннадьевича еще страшнее – те, кто читал прекрасный роман с чудовищным (издательским) названием «Как закалялась жесть», никогда не забудут, кто и как в нем пускал людей на мясо – а главное, для чего. Книга работает на нескольких уровнях – шокирует, информирует и прекрасно вправляет мозги. Кое-кому, впрочем, может и сдвинуть набекрень.

ЖестьЕще перу Щёголева принадлежит «Жесть», новеллизация одноименного фильма – и пример того, как из скверно сляпанного сценария можно сделать крепкую, увлекательную и тревожную историю. Сюда же добавим «Искусство кончать молча» – да-да, у этого человека есть склонность к провокациям (еще одно тому доказательство – рассказ «Хозяин», хулиганский ремейк гоголевского «Носа»). Для нас предмет особой гордости, что впервые эта повесть была опубликована именно в «DARKER».

От Щёголева, созвучия ради, двинемся к Василию Щепетнёву – замечательному писателю из Воронежа. Публикуется он редко, широкой публике не знаком – и ей же, публике, хуже. Главное его достижение – цикл рассказов «Черная Земля», формально объединенных в роман. Пожалуй, это один из лучших образцов отечественного хоррора – звучный, полифоничный, умный и неподдельно страшный. Действие рассказов происходит где-то в сельском Черноземье и охватывает весь XX век – от эпохи комсомольцев-двадцатипятитысячников до лихих девяностых. Каждая из этих историй – вскрывшийся нарыв зла, которое может иметь самую разную природу: биологическая угроза, игрища военных… Но прежде всего, конечно, классическая нечисть; в первом рассказе Щепетнёв даже переигрывает «Вия», только вот от гоголевской иронии нет и следа: времена изменились, и сказка стала былью – да вот не та сказка, что о кисельных берегах. Как остроумно выразился Шамиль Идиатуллин, большевики в романе «сняли крышку с не ими обустроенного адского инкубатора» – и Черная Земля исправно генерирует мрак, который не разогнать серыми красками советской действительности.

Щепетнёв – прекрасный стилист, его повествовательная манера меняется от рассказа к рассказу – резко, до неузнаваемости. И читать его – почти физическое удовольствие.

Красный бубенНе покидая сельских просторов, обратимся к совсем другому цвету и другому роману – «Красному Бубну» Владимира Белоброва и Олега Попова. Если Щепетнёв серьезен до неприличия, то восьмисотстраничное детище московских соавторов прямо-таки искрит клоунадой, хулиганством и шутовством. А еще – кровью. Белобров и Попов работают по методу Булгакова: когда в давно и упорно пьющей деревеньке Красный Бубен объявляются сатанинские силы, каждый местный и приезжий получает лишь то, чего заслуживает – и что ж поделать, если для большинства это означает мучительную, унизительную смерть. Возьмите отрезанную голову Берлиоза, помножьте на сто – и масштаб событий станет ясен.

И Щепетнёв, и московский дуэт противопоставляют злу религию – но очень по-разному. В «Черной Земле» авторская позиция присутствует намеком, мазком в углу картины – если долго всматриваться, то и вовсе перестанешь различать. У Белоброва – Попова христианская патетика пропечатана аршинными буквами; присутствует чудесный крест, действующий подобно лазеру; практикуются приемы православной левитации; идут в ход иконы с силовым полем. Причем подаются все эти чудеса на голубом глазу – и простодушный читатель вполне может одолеть книгу, так и не заметив подвоха. Впрочем, простодушный читатель за нее и не возьмется.

Белобров с Поповым высмеивают всё и вся: евреев, антисемитов, пьяниц, интеллигентов, попов, военных, бандитов, бизнесменов, жен, мужей, блудниц… При этом они демонстрируют редчайший талант – играючи сочетать страшное и смешное. И даже если последнее преобладает, у «Бубна» не отнять очарования забористой пионерской страшилки, иллюстрированной порнографическими картами.

Андрей ДашковСовсем в иной манере творит харьковчанин Андрей Дашков – самый, пожалуй, оригинальный писатель на постсоветском пространстве. В его творчестве чувствуется влияние Кинга, но о другом почетном вдохновителе вспоминают куда реже – а ведь Андрей единственный из наших мастеров, кто не уступил бы на поле фантазии Клайву Баркеру. При этом Дашков не сводится к сумме слагаемых; его стиль уникален и легко узнаваем – до такой степени, что ему несложно подражать; а это, заметим, примета классика.

Начинал он с изобретательного темного фэнтези, постепенно мигрируя в сторону неизведанного края, который критики определяют как «некроромантизм» или «хорроромантизм» – и оба термина на удивление уместны. Смерть и ужас превращаются у Дашкова в философию – так, должно быть, писал бы Эдгар По, доживи он до наших дней (а из живущих поныне можно вспомнить несколько более утонченного и умозрительного Томаса Лиготти). Упоение кошмарами скрывает все ту же старую мечту о сверхчеловеке: щедрой рукой сея страдания и боль, Дашков как бы приподнимает планку для своих героев, пытается взглянуть на их (и наше) недолгое существование с позиций высшего существа. И порой это ему удается – должно быть, о подобной перспективе и мечтал Лавкрафт, когда писал эссе о космическом ужасе.

Говорить о Дашкове можно долго, он интересен даже своими недостатками – неряшливо выстроенными сюжетами, склонностью к длинным высокопарным пассажам, вымученными диалогами (сказывается мизантропия, которой он нисколько не скрывает – вот, кстати, и еще одно сходство с Лавкрафтом). Ему даются и романы, и повести, и рассказы; малая проза – чуть лучше, вкусовые особенности подобного стиля свежее воспринимаются в концентрированном виде. И почти все его книги служат напоминанием о врожденном единстве фантастического жанра. Чего стоят границы между фэнтези и фантастикой, ужасами и магическим реализмом, если их можно нарушать с такой легкостью?

Удивительно, что при всей этой неформатности Дашков завоевал-таки относительную популярность и обзавелся узким, но верным кругом поклонников. В последнее время он публикуется нечасто, но прошлогодний роман «Плод воображения», изданный «Снежным Комом М», стал для многих приятным сюрпризом, хотя шума и не наделал.

Останавливаться на конкретных текстах не будем – иначе завязнем с концами. Перечислим несколько текстов, которые представляются наиболее важными: «Умри или исчезни!», «Собиратель костей», «Мокрая и ласковая», «Оазис Джудекка», «Черная метка», «Домашнее животное», «Мечты сбываются».

МедведкиОт изысканных безумств перейдем к более уравновешенной вселенной Марии Галиной, которая в представлениях не нуждается – если вы хоть краем уха следите за происходящим в российской литературе. Как и Дашков, Галина существует на перекрестье жанров, но ее положение несколько устойчивей, поскольку одна из дорожек ведет в мейнстрим. Это редкая литературная удача, и в наших интересах, чтобы так продолжалось и дальше. Почему? Дадим слово самой писательнице: «Если спустя сто лет обо мне напишут в учебнике, это будет фраза: “Она поставила себе задачу поднять планку массовых жанров. Или, напротив, доказать, что серьезная книга может быть захватывающей”».

К счастью для нас, в круг этих жанров входит и хоррор – в мягкой его разновидности. Мария Семеновна хорошо знакома с классикой жанра (Лавкрафт, Блэквуд, Ходжсон), а в начале девяностых и приложила руку к переводам современных мастеров – Клайва Баркера и Питера Страуба.

Тексты Галиной манят неопределенностью, символичностью, опутывают читателя сетью подводных течений и скрытых смыслов. И всякий раз это не обманные уловки, а приглашение к разговору. Читать эти книги, посматривая одним глазом в телевизор, невозможно – или же вы будете читать что-то совсем иное.

О чем стоит сказать? «Дагор» – прекрасная лавкрафтианская повесть без единого упоминания Ктулху (зато имеются гены Конрада и Киплинга). «Луна во второй четверти» – мистический триллер о людях и нелюдях, столкнувшихся в карельской глуши. «Малая Глуша» – заслуженно известная книга, которая объединяет под вывеской романа две очень разные повести, связанные разве что на идейном уровне. Первая, «СЭС-2» – полусатирическая история об индейском духе вечного голода (того самого, что на букву «в»), посетившего советскую периферию в эпоху застоя; в тексте присутствуют элементы, из которых при желании можно было выковать хороший хоррор, однако Галина складывает их в нечто ироничное и грустное – и любители темных материй уходят несолоно хлебавши. Иное дело вторая повесть, давшая название книге; из древнего сюжета о путешествии в страну мертвых вырастает тягучее, томительное повествование, завораживающее читателя иномирной красотой. Конечно же, о классических ужасах тут говорить не приходится, но «Малую Глушу», как и многие другие произведения Галиной, прекрасно описывает емкий западный термин «weird fiction» – раскидистый зонтик, под которым уютно себя чувствует всё мрачное и странное. Это касается и недавних «Медведок» – сложного, многослойного романа, который в определенных своих прочтениях способен внушить впечатлительному читателю сверхъестественный трепет (и вовсе не из-за Ктулху, который на сей раз поминается прямым текстом – хотя и с ним всё непросто).

Анна СтаробинецЕще одно женское имя, украшающее российский хоррор-небосклон, – Анна Старобинец. После первых публикаций критика наложила на нее проклятие «русского Стивена Кинга», от которого молодая москвичка не вполне избавилась до сих пор – но, надо отдать ей должное, очень старается. В ее текстах действительно прослеживаются инородные влияния, но это не только и не столько Кинг, сколько англоязычная литература в целом (в том числе хоррор); отсюда и многочисленные другие сравнения – Гейман, Филип Дик, даже Кафка… Старобинец переносит завоевания западной прозы на российскую почву, и гибрид не только демонстрирует жизнеспособность, но и становится полноправным местным видом – о смешанных корнях и не вспомнишь. Черты его характерны и узнаваемы: чеканная, холодная стилистика, обязательная нотка абсурда, всепроникающий цинизм, утонченная жестокость, окраска – от серой до угольной. Иные пассажи напоминают отрывки из магических книг и при достаточно глубоком погружении вызывают эффект транса.

Первой заявкой на успех стал «Переходный возраст», давший название дебютному сборнику Старобинец – душераздирающая повесть, с блеском доказывающая, что «телесный» хоррор можно писать и по-русски. Попадись такой сюжет в руки молодому Кроненбергу, в его карьере могло бы стать на шедевр больше. Прочие тексты, включенные в сборник, больше тяготеют к фантастике и сюрреализму в духе Людмилы Петрушевской, и все же от каждого из них потягивает чем-то беспокойным и неуютным (рассказ «Я жду», повествующий о таинственном перерождении прокисших щей, – яркий пример того, как уместить на одной кроватке ужас и абсурд).

Во втором сборнике, «Зимнее похолодание», градус реализма возрастает – а общая температура, как и обещано в названии, падает. Особенно выделяется одноименная повесть, в которой проступают отчетливые следы Кинга – но его присутствие озаряет не букву, а дух происходящего. Над маленьким подмосковным городком возвышается гора, наваленная из мусора, – и точно такая же мерзлая свалка таится в душах живущих здесь людей, не исключая и детские души… Тот же стылый морок поджидает читателя и «В пекле» – наверное, это единственный рассказ о новогодней России, который мог бы экранизировать Дэвид Финчер.

Иного рода страхи царствуют в «Убежище 3/9» – первом романе Старобинец, душевно встреченном критикой, но не слишком известном среди смертных читателей. Его жанровая принадлежность определению не подлежит, проще подыскать аналоги – прежде всего «Американские боги» Нила Геймана и его же «Песочный человек». Но даже и к этому коктейлю из фэнтези, мифа, притчи и хоррора автор умудряется добавить несколько собственных ингредиентов – антиутопию, фантасмагорию, апокалиптическую сагу, бытовой кошмар. Действие книги тонким слоем размазано по материальному и духовному пространству – между Россией и Европой, явью и грезой, пленкой сознания и подкладкой мифа. Старобинец берет образы, знакомые каждому из нас по русским сказкам, и счищает с них шелуху, вгрызается в плодородную почву фольклора и доходит до самых корней, обнажая прекрасную и жуткую сущность привычных вроде бы фигур. И да, ужас в этой мистерии не на последних ролях – чего стоит только эпизод с Полуденной, который привел бы в экстаз и Лавкрафта. Несмотря на спорный финал (что характерно для многих произведений Анны) и отдельные излишества, «Убежище 3/9» – это литература, гордиться которой естественно и легко.

Магия Старобинец оживляет даже самый неблагодарный материал: в романе «Истина», написанном в развитие российско-японского аниме «Первый отряд», разухабистый сюжет исходника наполняется реализмом и философской глубиной, вырастая до масштабов современной легенды. Это уже не придаток к основному продукту (и уж тем более не новеллизация), а полноценное художественное высказывание, которое можно воспринимать в отрыве от оригинала, – мрачная фантазия, затмевающая тему как таковую. Увы, сомнительная репутация мультфильма сослужила книге плохую службу – «Истина» фактически осталась непрочитанной.

Чуть больше повезло антиутопии «Живущий», замеченной – наконец-то! – российским фэндомом. Хотя автор и следует традициям Замятина, Хаксли и Брэдбери, проблематика романа насквозь современна, и в фокусе его находится явление, которое мы еще только начинаем осмысливать, – социальные сети, потихоньку перекраивающие наше хрупкое сознание по новым лекалам. Книга номинировалась на несколько фантастических премий (и удостоилась киевского «Портала») и собрала урожай хороших рецензий, но даже с учетом этого не получила и половины той известности, какой заслуживает. Видимо, час Старобинец еще не пробил; пожелаем ей терпения.

Михаил ЕлизаровНесколько удачнее складывается судьба другого нашего современника – эпатажного Михаила Елизарова, обладателя «Русского Букера» за роман «Библиотекарь» (как утверждают злые языки, это был последний заслуженный «Букер» – но и здесь мнения расходятся) и внешности то ли рок-звезды, то ли маньяка. Елизаров препарирует уже не фольклор, а покинувшую нас советскую действительность; в общих чертах его метод можно описать как встречу Владимира Сорокина и Алексея Балабанова глухой ночью в заводском квартале. «Груз 200», помноженный на «Голубое сало» – вроде бы и масло масляное, а работает.

Впрочем, Елизарову, в отличие от Сорокина, более интересна не идеологическая, а бытовая сторона советской жизни; ее-то он склоняет по всем ему известным падежам. В ранних повестях и рассказах еще теплятся ростки реализма (тоже своеобразного – сальноватого, гнусно хихикающего), но чем дальше, тем больше стрелка смещается в сторону зловещей фантасмагории, а там уже и вовсе упирается в кроваво-красную отметку «HORROR». Неизвестно, в этом ли ключе оценивает свое творчество сам Елизаров, но в рамках жанра он держится по-хозяйски, с этакой пацанской ленцой.

Сборник «Кубики» – гимн социальному уродству, симфония опасных районов. Как и «Груз 200», это не столько история, сколько лаборатория: бытовое зло изолируется, фиксируется в вакууме и доводится до предела, абсолюта. В мире «Кубиков» категории добра и даже нормы ютятся где-то на обочине; в лучшем случае «нормальное» общество служит инкубатором, поставляющим новых и новых жертв бандитам, насильникам и убийцам. В худшем – отсутствуют как класс; пауки в банке справляются и без него, заполняя будни каннибализмом, педерастией и старым добрым ультранасилием. Однако Елизаров идет дальше Балабанова и наделяет свою кошмарную реальность магическими, сатанинскими атрибутами; заговоры, ритуалы и демонические сущности органично уживаются с поножовщиной и женскими криками на пустырях. Это могло бы быть смешно, если б не было так страшно; ад – не каверна под землей, а лестница в соседнем подъезде. При этом Елизарову присуще некое неуловимое чувство меры, которого лишен (с виду) его старший коллега Илья Масодов, специалист по некропедофилии и другим странностям: вопреки всем протестам здравого смысла, происходящее в этих рассказах сохраняет внутреннюю цельность, если не правдоподобие – насколько может быть правдоподобен тяжкий сон, увиденный на пьяную голову. Масодовская вселенная – от начала и до конца искусственный конструкт, фантазия взбесившегося филолога; мир «Кубиков» – метафора, притаившаяся в каких-то двух шагах за порогом. Это действительность, которой тошно от самой себя; каждый персонаж, каждый поступок – всего лишь слизь, исторгнутая из ее чрева.

Иное дело «Мультики» – китайская шкатулка, сработанная с редким изяществом. Те же застойные годы, те же гнилые районы – но ракурс совсем другой. Повествование ведется от первого лица, и вместе с героем мы из домашнего мальчика превращаемся в гопника, из гопника – в грабителя, из грабителя… Цепочка обрывается, наткнувшись на детскую комнату милиции, и на страницы книги начинает по капле просачиваться сюрреалистический ужас, достойный пера Рэмси Кэмпбелла. Советский быт вновь поедает сам себя, но на сей раз камера Елизарова обращена в прошлое, отматывая эпоху за эпохой и видя одно и то же: кровь, страдания, изломанные судьбы. События романа могут быть истолкованы на разные лады, однако эта многозначность ценна сама по себе и исполнена сладкой, сладкой жути… Такие мультики могли бы присниться Линчу.

УбырА вот следующей книги он бы и представить себе не смог. «Убыр» Шамиля Идиатуллина (скрывшегося по настоянию издательства за именем собственного героя – Наиль Измайлов), свежее пополнение в российском хоррор-пантеоне, насквозь пропитан татарской экзотикой и привязан не к городскому асфальту, а к самой нашей земле – древней, таинственной, дарующей жизнь и смерть. Книга примыкает к условному жанру, который удобно называть «мальчишечьими ужасами» – по сути, классический роман взросления, в котором к печалям уходящего детства примешивается сверхъестественная угроза. Победа над могущественным злом заменяет персонажам обряд инициации, становится вратами во взрослую жизнь. Вслед за Брэдбери, Кингом, Симмонсом, Маккаммоном и многими другими Идиатуллин проводит своего героя по тропке, которой однажды проходил каждый из нас – но не для всех она выдалась столь же мучительной и тернистой…

Само слово «Убыр» звучит предвестием беды, обещанием расправы – и действительно, стоящее за ним существо страшнее привычного «упыря». Вместо безмозглой замогильной пиявки – черная дыра, равно опустошающая тело и душу; нелегко, ох нелегко придется юному Наилю и его несмышленой сестренке.

На лучших страницах романа властвует чистый, исконный ужас; это моментальные снимки мира, который сдвинулся – и такое пугает всегда, даже если (особенно если!) это мирок отдельно взятой семьи. Из бетонной городской коробки жуть выплескивается в безлюдье вечерних электричек, оттуда – на пустынные сельские просторы, расходясь волнами, и подростковый хоррор понемногу перетекает в мифологическое фэнтези – не столь уже леденящее, но по-прежнему увлекательное; сокровищница татарского фольклора таит в себе много удивительных открытий, которыми автор распоряжается изобретательно и с умом.

«Убыр» родился под счастливой звездой: книге посвятило хотя бы пару абзацев каждое издание, где еще держат в штате литературного обозревателя; Рунет переполнен читательскими отзывами (преимущественно положительными), а достаточно крупный по современным меркам тираж распродался за несколько месяцев. И едва ли этот резонанс можно списать на грамотную рекламную кампанию и буктрейлер – ни то, ни другое не уберегло от кислых продаж «Псоглавцев» Алексея Иванова, по случаю назвавшегося Мавриным. Скорее успех Идиатуллина свидетельствует, как же беспомощен миф о чужеродности хоррора для российской культуры. Читающая публика с благодарностью примет и добрую страшилку – была бы хороша, да был бы подход (к слову, сейчас Шамиль работает над продолжением романа).

Сергей ДеминЕще один веский довод – непреходящая популярность Александра Варго, человека и коллектива. Вот уже пятый год кряду «Эксмо» публикует под этим именем романы разного качества и авторства, которые объединяют лишь несколько базовых потребительских свойств: доступность, непритязательность, глотаемость. Каждая книжка в серии «MYST» – оборот рулетки; читатель никогда не знает, какой свежести устрицу вытащит на этот раз. Снова и снова садиться за игорный стол заставляет, во-первых, отсутствие конкуренции (аналогичных проектов просто существует), во-вторых – надежда на новую встречу с первым Варго, Сергеем Деминым (Давиденко). «Льдинка», «Приют» и «Дикий пляж», с которых начиналась серия, – пример добротного развлекательного чтива, гарантирующего читателю минимальный набор: увлекательный и в меру связный сюжет, интрига, саспенс, немножко крови и толика здоровой иронии. То же можно сказать и про «Дом в овраге», «Куклу» и «Кристмас», где планка даже несколько поднялась. С таким набором некоторая вторичность к западному хоррору (и не к литературе даже, а к кино) уже простительна.

Общение с прочими Варго напоминает то ли прогулку по заминированному полю, то ли поездку по ухабам – «и летает голова то вверх, то вниз», как пели классики. Впрочем, из серой толпы варгов не так давно выделилась новая фигура – Алексей Шолохов (автор романов «Нечеловек», «Морок пробуждается» и «Электрик»), усердием и напором пробивший себе дорогу к праву публиковаться под собственным именем и в отдельной серии. Сумеет ли «НЕРВ» одолеть «MYST» и покончить с диктатурой проектов (простите – проекта), покажет время.

ФантомПомимо романов Варго в «черной» серии было издано несколько книг Михаила Вершовского и Алексея Атеева, но это ситуацию не изменило. Вершовский, начав удачным зоотриллером «Твари», продолжил далеким от хоррора «Фантомом» и этим ограничился. Атеев – честный ремесленник, задолго до Варго прозванный «русским Стивеном Кингом», хотя и отвергавший подобные сравнения – также замолчал, хотя и по более печальной причине: зимой 2011 года писателя не стало.

Если ниши «элитарного» и «массового» хоррора (разделение условное, но неизбежное) на отечественном рынке худо-бедно бедно заполнены, то ситуация с межавторскими сборниками заметно сложнее. Подборки дореволюционной мистической прозы выходят из года в год (одной из лучших стала «Полночь. XIX век» от перспективного, но рано покинувшего нас издательства «Корпорация “Сомбра”»), однако образцовой антологии современного российского хоррора за последние десятилетия так и не появилось. Даже неудачные попытки можно сосчитать по пальцам руки. «Когти неба» (2008) от «Азбуки», преподносимые как «книга, которую страшно читать на ночь», на деле представляют собой типовое собрание фантастических и мистических рассказов, не способных тронуть загрубелую душу хоррор-фэна. «Возвращение Ктулху» (2008) Василия Владимирского и Павла Молитвина содержит несколько безусловных удач («Высокий прыжок» Шимуна Врочека, стилизации Бориса Лисицына, тот же «Дагор» Марии Галиной), но можно ли считать его антологией русского хоррора – вопрос сложный. «Повелители сумерек» (2010) того же Владимирского подкупают приличным качеством рассказов, однако вампирская тема, как это часто бывает, оборачивается нежелательной для наших целей жанровой пестротой. «Зомби в СССР» (2010) Сергея Чекмаева обещают поначалу крепкий задел, но две трети текстов являют собой клинические образчики боевика – жанра, которым и кормится печально известная «Яуза». Положение спасают лишь рассказы Юрия Бурносова, Леонида Каганова, Юрия Погуляя и Александра Подольского (из них два последних – чистый хоррор). «Зомби в Якутске» (2011) Виталия Обедина и Кирилла Левина страдают от многих из перечисленных уже недостатков, да и не поступали в широкую продажу. Почти все другие антологии, за редким исключением (экспериментальный «Натюр Морт» (2002) от «Рипол»), не заслуживают даже упоминания.

Переломить ситуацию может проект «Антология», зародившийся в недрах российского хоррор-фэндома. Отбор рассказов был доверен читательской таргет-группе, что гарантирует если и не безусловное качество текстов, то жанровую чистоту. Работа над книгой идет полным ходом; остается надеяться, что в следующем году она увидит свет, и тысячи читателей с облегчением воскликнут: «Вот же оно, вот!».

На этой светлой ноте мой доклад и закончится (не забывайте, свет лучше всего виден из темноты). Безусловно, за кадром осталось немало достойных имен – многие из них мы уважим в рекомендательном списке. Хитроумный Роман Канушкин, не без оснований прозванный «Пелевиным от хоррора». Иван Сербин, который в 90-е не только набил руку на новеллизациях голливудских хитов, но и создал несколько собственных романов ужасов, высоко ценимых некоторыми читателями. Верный жанру Виктор Точинов, хорошо себя проявивший и в крупной, и в малой форме. Циничный эрудит Юрий Бурносов, издавна балансирующий на грани хоррора. «Цветная волна» (Шимун Врочек, Карина Шаинян, Дмитрий Колодан), неизменно включающая в свою палитру и мрачные тона. Игорь Лесев с едва не состоявшимся хитом «23», Кирилл Алексеев с «Пожирателем мух», Борис Левандовский… Ни слова не было сказано об участниках Литературного общества «Тьма» (Справедливости ради, заметим, что многие из помянутых авторов, от Щеголева до Шолохова, уже давно являются членами этого общества - прим. редактора) и других наших друзьях, на которых мы возлагаем большие надежды – это и Андрей Сенников, и Дмитрий Тихонов, и Александр Подольский, Михаил Парфенов, Максим Маскаль… Многое можно было бы сказать о перспективах и тревогах, о путях развития и тупиковых ветках, о связи литературы и кино, о сетевых авторах…

И сама эта громада неохваченного, неизученного, незамеченного доказывает: даже если русский хоррор и не выступает пока единым фронтом, это безоговорочно живой и сложный организм, который меняется с каждым годом, растет и крепнет.

И приглядывает за вами, даже если вы об этом не подозреваете...

Показать старые комментарии

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх