Константин Образцов: «Страх помогает понять, что мир не делится на разум без остатка»

Иногда тучи на пасмурном книжном небосклоне расползаются, и где-то в вышине вспыхивает темная звезда. Так случилось в этом году с «Красными цепями» Константина Образцова — книгой, которая застала всех врасплох. В романе прекрасно уживаются алхимия и сумрачный Питер, кровавые ритуальные убийства и осенняя меланхолия, нотки нуара и скрытые цитаты, опасные люди и еще более опасные существа, которых людьми не назовешь. О книге мы уже рассказывали, теперь настало время побеседовать и с тем, чьими трудами она появилась на свет. Итак, в гостях у нашей страшной сказки — Константин Образцов.

Константин Образцов

Константин, для нашей аудитории вы лицо новое. Пока к этому лицу не потянулись любопытные холодные пальчики читателей и читательниц, расскажите о себе сами. Где родились, на чем росли, чем занимаетесь сейчас, когда не блуждаете по темным закоулкам Петербурга?

Есть очень хорошее высказывание, с которым я полностью согласен: все мы родом из детства. Особенно это заметно становится, когда смотришь на свой жизненный путь, который пройден уже явно больше, чем наполовину. Все, что было в нас заложено в детстве, лет до семи, все впечатления, интересы, знания подобны семенам, из которых потом вырастают и наши увлечения, и наш характер, определяющий жизненный путь.

В детстве, как и большинство советских семей, я жил в квартире, в которой соседствовали три поколения: мои родители, мои бабушка и дедушка и прабабушка. Последняя родилась еще в XIX веке, была неграмотной, зато знала множество настоящих фольклорных «небылиц». Деревенские колдуньи, русалки, лешие, домовые и прочие персонажи были моими первыми детскими впечатлениями и определили последующий интерес к мифологии и эпосу. Мой отец, военно-морской офицер-разведчик, научил меня читать, когда мне не было и четырех лет. При этом списком литературы для чтения никто не озаботился, цензуры в нашей семье не существовало, а библиотека была большая, так что я читал все, что попадалось под руку: сборники народных и авторских сказок, «Вия» и «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, рассказы Чехова, «Детскую энциклопедию», а еще — специальные издания «Следственная практика», которые выписывала моя бабушка, всю жизнь проработавшая в органах прокуратуры. Вот так в сознании образовалась странная смесь из народных сказок и классической литературы, сухих отчетов о расследованиях убийств с расчленением трупов и энциклопедических статей о средних веках, из папиных рассказов про шпионов и фольклорных быличек прабабушки. Творческое начало поощрялось, но точно так же в семье военного приветствовались организованность и дисциплина. Думаю, поэтому я могу совмещать литературное творчество и работу директором по маркетингу крупного производственного предприятия, создавать художественные произведения и управлять процессами по продвижению своих книг.

Один из эпиграфов к роману принадлежит перу (или клавиатуре) Нила Геймана, другой — Шарля Бодлера. Есть ли писатели и поэты, которых вы могли бы назвать своими литературными учителями? Кому из них вы могли бы посвятить «Красные цепи», возникни у вас такое желание?

Учителями — наверное, нет. Есть любимые авторы, каждый из которых, несомненно, как-то повлиял на меня в свое время. Их много, и они очень разные. Это Эрнст Теодор Амадей Гофман, Эдгар По, Густав Майринк, из современников — Стивен Кинг, Нил Гейман, Борис Гребенщиков, Тонино Бенаквиста. Посвятить кому-то из них роман? Нет, такого желания не возникает. Но каждому из них я бы с удовольствием дал бы его почитать.

В продолжение предыдущего вопроса. В книжном маркетинге принято раскладывать все по полочкам, привычным для читателей — например, «Федор Достоевский встречает Стефани Майер», «Хантер С. Томпсон, напившийся травяного чаю с Джейн Остин» и, конечно же, «новый Стивен Кинг». Если бы вам под дулом пистолета (или арбалета, хотя у него дула и нет) повелели описать в том же духе ваш собственный роман, как бы вы спасали свою жизнь?

Я бы постарался завладеть пистолетом или арбалетом. Я не могу описать «Красные цепи» как сумму слагаемых влияния тех или иных авторов. Но если нет другого выхода… То это будет история, рассказанная в ночном пабе, в компании Гофмана, Майринка и Геймана, пока Реймонд Чандлер наливает всем виски, а БГ негромко поет в стороне.

Константин Образцов

Книги рождаются на свет (или во тьму) по-разному. Иногда большая история вырастает из единственного образа-семечка, которое постепенно прорастает, укрепляется в земле и в один прекрасный день уже щекочет ветвями небо. Бывают и такие, что возникают в воображении готовыми и законченными, успевай только записывать. Как росли и крепли «Красные цепи»? Правда ли, что работа над книгой, от первой строчки до финальной правки, заняла больше десяти лет?

Замысел написать «Красные цепи» родился из желания написать идеальную книгу для себя, как для читателя. Наверное, это лучший способ писать книги: сделать нечто, что ты сам прочтешь с удовольствием. Насчет сроков создания романа вы и правы, и не правы одновременно: сама идея действительно появилась более десяти лет назад, но было бы ошибкой сказать, что все это время я писал. Были годы, когда я не возвращался к творчеству даже в мыслях, не говоря уже о написанных строчках. Думаю, что есть вещи, до которых нужно дорасти, и написание книг — одна из таких вещей. И когда внутренний рост достиг определенной отметки на какой-то внутренней планке — книга была написана за семь месяцев ежедневной работы. И я очень рад, что этого не случилось раньше: если бы я написал «Красные цепи» тогда, когда и задумал, сейчас мне было бы стыдно за роман.

Изменилось ли что-либо в замысле романа, пока вы трудились над ним? Случалось ли такое, что герои вырывались из ваших рук и делали все по-своему, а сюжет убегал в неожиданных направлениях, удивляя вас самих?

Я считаю, что творчество не является процессом фантазирования или придумывания. Для меня писатель — это приемник, настраивающийся на нужную волну, долго, тщательно отлаживающий эту настройку, чтобы потом, через скрип и шорох помех, принести в этот мир чистый звук своей музыки. Как у БГ, помните? «Кто мог знать, что он провод, пока не включили ток». От таланта зависит только чистота воспроизведения. Можно придумать десятки вариантов развития сюжета, но если это именно придумано, то ты всегда будешь чувствовать какое-то несоответствие, шероховатость, даже если их не заметит читатель. И наоборот, решение трудной сюжетной коллизии может прийти внезапно, среди обыденных житейских дел, и ты понимаешь: да, все верно, вот так оно и было на самом деле.

Исходя из всего сказанного, очевидно, что да — и герои удивляли, и сюжет убегал. Например, приятно удивила Алина: она появилась в книге как антитеза главному герою, но так раскрылась, стала настолько симпатична мне лично, что теперь я бы сам затруднился сказать, кто в «Красных цепях» главный герой. Кстати, с Гронским мне было труднее всего общаться: он молчаливый, замкнутый, и до последнего не хотел ничего о себе рассказывать. А самым главным сюжетным открытием для меня стали «Хроники Брана» и леди Вивиен, знание о которых пришло внезапно, посреди рабочего дня.

 «Беда современного человека,— говорит ваш герой, Родион Гронский, — в уверенности, что он знает все и обо всем, а на самом деле может только читать ярлыки, кем-то навешенные на предметы и явления, да к тому же еще и подписанные с ошибками. Что такое алхимия? А, это получение золота из свинца — все, знаю, бежим дальше». А что такое алхимия для вас? В «Красных цепях» затрагивается великое множество тем и мотивов, порой неожиданных, но сердцевиной сюжета, его двигателем служат именно опасные алхимические практики. Насколько увлечены алхимией вы сами? Как возник этот интерес?

Что такое алхимия для меня, подробно рассказано в тексте, как раз вслед за процитированным Вами отрывком. Для меня это часть герменевтики и предмет художественного исследования в романе. Увлечен я ею не более, чем эзотерикой вообще, о причинах и истоках возникновения интереса к которой, как и к мифологии, и к мистике, я уже говорил.

Константин Образцов. Красные цепи

Там, где древнее знание, там и книги. В поисках истины вашим героям приходится перелистать не один пыльный том. Вы, по собственному признанию, придумали лишь два из них — заглавный и «Хроники Брана» (строго говоря, это уже не книга, а рукопись). Не было ли соблазна задействовать в романе и «Некрономикон», величайшую из запретных книг? К слову, сложились ли у вас отношения с Лавкрафтом?

Зачем же сваливать все в одну кучу? Не было такого соблазна, и, честно говоря, я даже не представляю, какое место в сюжете «Красных цепей» занял бы «Некрономикон». Что же до Лавкрафта… его же нет среди тех, кто сидит в пабе и слушает историю, пока Реймонд Чандлер наливает виски, а БГ играет на гитаре. Я уважаю его творчество, отдаю должное его таланту и определенному влиянию на развитие жанра, но в число моих любимых авторов он не входит.

И снова процитируем Гронского: «Человек привык быть господствующим звеном пищевой цепочки и хочет видеть себя таковым и в цепочке духовной… Невозможно «съесть» то, что по определению выше тебя, поэтому легче просто отрицать само существование этого высшего. А все свидетельства, всю информацию о необъяснимом, сверхъестественном и потустороннем воспринимать в лучшем случае как фокусы со знаком плюс или со знаком минус: фокус как обман с целью наживы или фокус как веселый трюк, про который можно рассказать друзьям. Но ни в коем случае не пустить ни сам фокус, ни тем более того, кто его показывает, на истоптанный пятачок собственной жизни». Насколько этот пассаж отражает ваши собственные убеждения? Доводилось ли вам сталкиваться с необъяснимыми феноменами, или это всего лишь красивая мечта?

Полностью отражает.

Что же до столкновения с необъяснимыми феноменами, то менее всего я бы назвал это красивой мечтой. В тексте приводятся примеры такого возможного столкновения: вдруг среди ночи зажжется свет в пустом коридоре — и снова погаснет; передвинется с громким скрипом стул по комнате, или дверь вдруг распахнется, а потом захлопнется с такой силой, что сухо зашелестит за обоями пыль. Мечтать о таком вряд ли кто станет, а столкнувшись, не назовет красивым.

В то же время я знаю по опыту, что почувствовать чудо может каждый. Это реальность, данная нам в ощущении, которое однозначно скажет: вот, здесь и сейчас, происходит нечто чудесное. Это чувство не описать словами, оно не является в огне или потрясающих явлениях, оно может казаться случайностью, совпадением настроения и обстоятельств, но оно несомненно для того, кого чудо коснулось, пусть даже и на миг.

В романе вы довольно убедительно показываете, что представления современного человека о мире, знания о нем, не более полны и точны, чем знания людей раннего и позднего средневековья. Невежество по-прежнему устраивает многих, особенно когда не мешает удовлетворять базовые потребности. Считаете ли вы, что так называемый прогресс человечества — это техногенная иллюзия? А на самом деле, мир Великого Кольца Ефремова навсегда останется утопией?

Да, считаю. Технический прогресс — это уроборос, хватающий свой собственный хвост, изобретающий лекарства от порожденных им же болезней, высвобождающий время для праздности, подпитывающий ложное чувство исключительности и оставляющий в полном одиночестве среди сотен «друзей» во френдленте. Сотни и тысячи фотографий на страницах в социальных сетях менее ценны, чем черно-белые фото в старых семейных альбомах; СМС с поздравлением или статус на странице к 8 марта: «Поздравляю всех девушек с праздником!» не идут ни в какое сравнение с подписанной от руки открыткой, которую достаешь в свой день рождения из почтового ящика. Мир одноразовых вещей, одноразовых отношений, лени, отсутствия любознательности и памяти: зачем знать или помнить, когда можно погуглить?..

Также вы упоминаете о Жиле де Ре и графине Батори, рассказывая их истории в общепринятом, классическом ключе. Без сомнения, вам известны и другие, более прагматичные версии истинной подоплеки обвинений этих людей в занятиях черной магией, массовых убийствах и т. п. О них вы умалчиваете, но хотелось бы знать, как вы их расцениваете? Как ту самую попытку сделать Зло невидимым, несуществующим, обелить его адептов (что, безусловно, согласовывается с идеями романа), или просто несостоятельными? Насколько критично вы подходили к историческим материалам во время работы над книгой? Считаете ли возможным умолчать о каких-то гипотезах или вовсе исказить часть того, что общепринято считается истиной, если это не укладывается в сюжет художественного произведения?

Что может быть прагматичнее официальных документов, таких, например, как протоколы прокурора Бретани, который вел дело Жиля де Ре? Вокруг любого исторического события или заметной личности всегда возникает множество трактовок и версий, однако я стараюсь придерживаться тех из них, которые в большей степени основываются на заслуживающих уважения источниках, именно потому, что очень критично подхожу к исторической составляющей «Красных цепей». События, относящиеся к началу XIV века, я постарался как можно более тщательно вписать в контекст эпохи: пользовался картами средневековой Ирландии, Англии, Франции и Венеции, изучал политический и фактографический контекст.

Константин Образцов. Красные цепи

На съемках буктрейлера к «Красным цепям»

К финалу романа у читателя может сложиться впечатление, что люди не способны построить какую-либо гармонию, в основе которой (хотя бы малой ее части) не лежало бы зло или насилие. Довольно пугающая мысль. Вы сознательно добивались такого эффекта? Есть ли такая идея в основе вашего личного мироощущения?

Неожиданный вывод. И такой идеи в основе моего мироощущения нет и, надеюсь, никогда не появится.

Сознательно я добивался я только одного эффекта — чтобы читателю понравилась моя история. В конце концов, это самое главное — рассказать увлекательную и неглупую историю хорошим, образным языком, чтобы читатель не пожалел о том времени, которое провел за книгой. Разумеется, в процессе рассказа я выражаю какие-то свои взгляды и мысли, но ни в коем случае не имею своей целью проповедовать истинность моих убеждений.

Если представить вашу книгу как организм, то в мозгу ее мы обнаружим все ту же алхимию, размышления о бессмертии, власти, времени, о вечном танце добра и зла. Но сердце ее, без сомнений, выстукивает одно-единственное слово — «Петербург». «Красные цепи» становятся своеобразным мрачным гимном городу Петра, дают голос его дремлющим набережным и темным подворотням, исследуют его тайное нутро. Страницы, посвященные ему, — самые поэтичные в романе. Как по-вашему, что делает Питер таким привлекательным для тех, кто пишет о потустороннем, иномирном? Есть ли в городе уголки, которые особенно вдохновляли вас во время работы над книгой?

Мне кажется, что про потусторонний Питер пишут только те, кто в нем живет. Но вы правы — Петербург не просто место действия «Красных цепей», он герой романа, и некоторые даже считают — что главный. Весь старый центр города — уголок, который меня вдохновлял и вдохновляет сейчас, и отвечая на вопрос о причинах его привлекательности, я бы хотел процитировать строки из романа: ««Унылый и чопорный дух старого города остается прежним: дух мертвеца, надменно взирающего на суету мира живых. Кажется, что даже обитатели домов остаются теми же, что и сто лет назад: люди, похожие на призраков, и призраки, похожие на людей. Гигантское болото, погребенное под тяжелой могильной плитой города, выдыхает туман, просачивающийся сквозь сырые камни к мглистому небу, и его гнилостные испарения пропитывают разум, души и тела живущих».

У «Красных цепей» отчетливый железистый привкус нуара. Стремились ли вы к такой интонации с самого начала или пришли к ней позже? Есть ли образцы нуара, на которые вы равнялись в повествовании (быть может, бессознательно)?

Стилистика нуара очень близка мне по духу. Огромный, холодный город, каменные лабиринты, вечный дождь, серое небо, одинокие персонажи на грани отчаяния, спасающиеся от холодной тоски в маленьких барах, светящихся желтоватыми огоньками окон среди темных громад домов — и обязательный герой-одиночка, городской рыцарь, последний романтик, плохой парень с золотым сердцем. Еще мне очень нравится выразительность и точность языка мастеров классического «крутого детектива»: там, где мне для достижения нужной выразительности требуется сложная конструкция со множеством метафор, они обходятся одним емким сравнением или эпитетом. Образно говоря, я, чтобы поразить цель, расстреливаю половину обоймы современного «Глока», а, например, Реймонд Чандлер, попадает в нее одним выстрелом из старого доброго «Кольта».

Константин Образцов

В главных героях романа, Алине и Гронском, угадывается классическая парочка из «Секретных материалов». Он — угрюмый романтик с кровоточащей душой. Она — скептик, которого обращает в веру сама реальность (а еще миловидная девушка с рыжими волосами). Надо полагать, это сходство не из случайных? В вашей книге немало и других «пасхальных яиц» — аллюзий, намеков, подмигиваний. Есть ли среди них такие, которых еще не раскусил ни один читатель?

Да, вы правы — сходство главных героев с персонажами «Секретных материалов» это мой большой привет и дань уважения творению Криса Картера. Аллюзий, реминисценций и «пасхалок» в романе достаточно, впору учреждать специальный приз для читателя, который найдет их все. И если, например, Ваньку Каина или скрытую цитату «небо становится ближе» увидели многие, то вот куда ведет имя Даниила Ильича Кобота, пока не заметил никто.

Издатели и большинство читателей обожают жанровые ярлычки, писатели — как правило, наоборот. И все-таки — задумывались ли вы о жанре, когда работали над книгой? Как считаете, у какой аудитории она имела (и будет иметь) наибольший успех — среди любителей ужасов, конспирологических триллеров, детективов, жителей Петербурга?..

Мое жанровое определение «Красных цепей» — мистический триллер, хотя от читателей и критиков я услышал немало других вариантов: конспирологический детектив, роман ужасов и даже криптологический нуар. Для своего творчества я подобрал определение «беллетристика с мозгами»: я просто хочу рассказать увлекательную историю, которую можно читать в самолете или на пляже, в метро или поезде, и которая не будет оскорблять читателя безграмотностью, невежеством или корявой стилистикой. Как профессионал в сфере маркетинга я могу дать примерное социально-демографическое и психографическое описание ядра целевой аудитории, но, опять-таки, как профессионал я понимаю, что оно не будет исчерпывающим. Мои читатели — все, кто хочет прочитать захватывающую атмосферную книгу, написанную хорошим, образным языком, и которая, возможно, даст повод задуматься о чем-то или вызовет интерес к тем сферам знания, которые раньше оставались закрытыми для читателя.

И еще немного о жанрах. Как вы относитесь к хоррору? Согласны ли вы, что и ваш роман — гражданин страны ужасов (осторожней с ответом — за вашей дверью уже стоит некто в сером и с кривым тесаком)? Есть ли книги и фильмы «темной» окраски, к которым вы возвращаетесь снова и снова, которые стали частью вас?

Я с уважением и интересом отношусь к жанру хоррора кроме тех случаев, когда собственно страшное становится единственным объектом описания и когда напугать — единственная цель автора. Для меня страшное — это свидетельство существования трансцендентного, иррациональный страх показывает нам реальность существования того, что отказывается принимать рациональный разум. Человек боится высоты или темноты, крыс или пауков, но он так же боится скрипа половиц в темной комнате, боится посмотреть в зашторенное окно поздней ночью, чтобы не увидеть там прижавшееся с обратной стороны оконного стекла чье-то белесое лицо. Страх помогает понять, что мир не делится на разум без остатка.

Не так давно закончились съемки буктрейлера по роману. Обычно подобные ролики выпускают перед премьерой книги, чтобы подогреть интерес аудитории. Однако весь тираж вашего романа (насколько нам известно) уже распродан. Каким же целям будет служить трейлер? Как вообще родился этот проект? Довольны ли вы результатом?

Цель простая — поддержка продаж второго тиража, выход которого ожидается этой осенью. Идея создания рекламного ролика для меня, как рекламиста, очевидная, к тому же не новая: ежегодно издательством «Эксмо» проводится всероссийский конкурс буктрейлеров, куда отправится и трейлер «Красных цепей». Я еще не видел того, что получится после монтажа, но очень доволен процессом и промежуточными результатами: три полных съемочных дня, на протяжении которых прекрасная профессиональная команда продюсерского центра «Сумеречный лодж» работала над проектом, подарили массу положительных эмоций и дали обоснованную надежду на выдающийся результат.

Константин Образцов на съемках буктрейлера

На съемках буктрейлера к «Красным цепям»

«Красные цепи» — ваш дебют в крупной форме, но с чего все начиналось? Есть ли в вашем писательском сундучке рассказы, повести, недописанные романы?

Все начиналось с книги «Как научиться летать», которую я написал в четыре года. Зеленым карандашом, печатными буквами на листах формата А4. В школьные годы писал фантастические романы, потом сюрреалистические рассказы, один из которых, «Ночь», написанный в 16 лет, я считаю своим первым литературным произведением. Недописанных романов и повестей у меня нет, но есть не менее пяти романов на стадии замысла, реализация которых в моих дальнейших планах.

С публикации романа прошло примерно девять месяцев, уже можно подводить некие итоги. Как встретили роман читатели и критики? Встречались ли в рецензиях и отзывах мнения, которых вы не ожидали? Как теперь воспринимаете книгу вы сами? Станете ли что-либо исправлять и добавлять в случае второго издания?

Хорошо встретили.

«Красные цепи» всегда останутся для меня самым личным произведением. Следующие романы будут лучше, может быть, интереснее, но ничего более личного, ничего, что вместило бы меня самого в такой полноте с моими чувствами, впечатлениями, опытом и переживаниями, больше не будет.

На последних страницах книги анонсируется продолжение приключений Алины Назаровой и Родиона Гронского, «Молот ведьм». По тексту самого романа раскидано несколько намеков, которые позволяют догадаться, в какую сторону сюжет двинется дальше. В какой момент вы задумались о необходимости сиквела? Долго ли еще вам ковать этот молот? И здесь же неприятный, но неизбежный вопрос. По нашим данным, серию «Темная сторона», в которой была выпущена ваша книга, решено закрыть, несмотря на приличные продажи. Какими вам видятся в этом свете перспективы второго романа, как вы теперь поступите с ним?

«Молот ведьм» — не вполне сиквел. С «Красными цепями» он будет объединен только основными героями и некоторыми обстоятельствами их жизни, но сам сюжет «Молота ведьм» не будет являться продолжением сюжетных линий первого романа. Там будет другая история, более того, другой главный герой, который отодвинет Алину и Гронского на вторые и третьи роли. На месте останется только Петербург со своими мрачными тайнами, которые уходят корнями в холодную болотистую почву города-призрака. Ковать уже недолго: 1 декабря «Молот ведьм» сдается в издательство.

Вопрос про серию «Темная сторона» не неприятный, а забавный, ибо ваши данные относятся к какой-то параллельной реальности. Дело в том, что в этой серии не существует других книг, кроме «Красных цепей», и единственные «приличные» продажи в ней — это тираж моего романа, который, по меркам современного книгоиздательства, довольно скромный. Более того, «Темная сторона» — это авторская серия, само название которой придумано мной, и ее появление было исключительной формальностью, позволяющей издать внесерийную книгу. Так что тут просто нечего закрывать. И именно в этом свете перспективы «Молота Ведьм» кажутся мне радужными.

[Как выяснилось позднее, на самом деле закрывается серия «Московские сторожевые», в которой выходили романы Наталии Лебедевой, Ларисы Романовской, Олега Кожина и других. — В. Ж.]

И напоследок — несколько классических вопросов. В нашем журнале особенно любим такой (кого только им ни пытали — и классиков, и дебютантов, и даже самих себя): что произойдет, если закрыть четырех человек в комнате без окон с тремя табуретками, двумя мотками веревки и одним ножом?

Не сказал бы, что это вопрос классический. Что произойдет? Они будут искать способ выйти. И выйдут.

Еще один: что бы вы посоветовали начинающим авторам, ступившим на темную стезю?

Немедленно сойти с темной стези и заняться уже наконец творчеством.

А под занавес мы пожелаем вам творческих успехов, личного благополучия и упоительных грез (только лучше естественных, без участия суккубов). И взамен попросим что-нибудь пожелать нашим читателям. Говорят, пожелания литературных алхимиков обязательно сбываются.

Спасибо, суккубов в моей жизни было уже достаточно, лучше уж точно без них.

Я всегда желаю одного: удовольствия и радости от жизни, ощущения счастья каждый день — и чтобы это ощущение оставалось всегда с вами, чем бы вы ни занимались, что бы ни делали, и что бы ни происходило вокруг.

Константин Образцов

В интервью использовались вопросы Андрея Сенникова.

Оставьте комментарий!

Старые комментарии будут перенесены в новую систему в скором времени. Не забудьте подписаться на DARKER - это бесплатно!

⇧ Наверх