DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики


Элджернон Блэквуд «Рюкзак»

Algernon Blackwood, “The Kit-Bag”, 1908

Хмурым декабрьским днем в переполненном зале суда был вынесен окончательный приговор — «признать невиновным». Артур Уилбрэм, адвокат высшей категории, а по совместительству и организатор этой блестящей защиты, на оглашении вердикта не присутствовал. Вместо него в зале суда находился его младший коллега, однако Джонсон, работающий личным секретарем Уилбрэма, незамедлительно отправился в кабинет к своему шефу и передал решение судей.

— Мне думается, что именно такого исхода мы и ожидали, — бесстрастно сказал адвокат. — И лично я рад, что это дело завершено.

Не было и тени сомнения в том, что успешная защита Джона Турка, убийцы, деяния которого были оправданы его сумасшествием, не принесла какого-либо удовлетворения. Напротив, адвокат испытывал те же ощущения, что и остальные участники процесса: этот человек как никто другой заслуживал виселицы.

— Я тоже рад, — согласился Джонсон.

Все эти десять дней он находился в зале суда и смотрел на лицо человека, который со звериной жестокостью совершил одно из самых изощренных и хладнокровных убийств последних лет.

Именитый адвокат поднял взгляд на своего секретаря. Их отношения выходили за рамки отношений между работником и работодателем. Этому способствовали разные обстоятельства, в том числе и семейные. В конце концов, они были просто друзьями.

— Да-да, я тут кое-что припоминаю, — сказал он, сердечно улыбаясь. — Ты же хотел удрать отсюда на Рождество. Поехать в Альпы. Кататься на коньках и лыжах. Так ведь? Эх, был бы я твоего возраста — тоже бы с тобой поехал.

Сказанное рассмешило Джонсона. Он был молодым парнем, двадцати шести лет от роду, с утонченными чертами лицами, которые чем-то походили на женские.

— Теперь я смогу оказаться на борту корабля, который отправляется завтра утром, — сказал он. — Но я рад отнюдь не от того, что дело завершено. Я рад, что больше никогда не увижу наводящее оторопь лицо того мужчины. Определенно оно засело у меня в голове. Пергаментная бледная кожа, черные волосы, зачесанные на лоб, — все это я никогда уже не забуду. И еще: я навсегда запомню описание того, как расчлененные части тела вперемешку с негашеной известью запихивали и утрамбовывали в…

— Дорогой мой, не стоит на этом зацикливаться, — перебил собеседник, слегка прищурив глаза и с любопытством глядя на него. — Просто не думай об этом. Подобные образы имеют одну пренеприятную особенность — всплывать в сознании, когда ты меньше всего этого хочешь. Когда ты вернешься, от тебя потребуется весь твой энтузиазм, который мы используем в моей парламентской работе. И вот еще что: не умудрись-ка сломать себе шею, катаясь на лыжах.

Джонсон пожал ему руку и направился к выходу из кабинета. В дверях он неожиданно обернулся.

— Я хотел бы кое о чем вас попросить, — сказал он. — Не одолжите мне ваш рюкзак? Сейчас уже слишком поздно, чтобы я мог его купить, а корабль отправляется рано утром, когда все магазины будут еще закрыты.

— Конечно-конечно. Я пошлю к тебе Генри. Как доберусь до дома, так сразу этим займусь.

— Обещаю аккуратно с ним обращаться, — поблагодарил Джонсон. В голову пришла приятная мысль, что уже через тридцать часов он будет находиться около сияющих вершин зимних Альп. Недавнее уголовное дело представлялось лишь плохим сном.

Поужинав в клубе, он отправился в Блумсбери, где занимал верхний этаж в одном из старых мрачных домов с большими комнатами и высокими потолками. Комнаты этажом ниже не были обставлены мебелью и пустовали, а в тех, что под ними, обитали постояльцы, с которыми он вовсе не был знаком. Обстановка была тоскливая, и он всей душой жаждал скорейших перемен. Ночь оказалась еще тоскливей: царило ненастье, на улице лишь изредка попадались прохожие. Дождь со снегом не на шутку разошелся. Картину дополнял пронизывающий насквозь сильный восточный ветер. Он зловеще выл среди больших угрюмых домов, располагавшихся на широких площадях. Подойдя ко входу в свои апартаменты, Джонсон услышал, как где-то за окном, над царством черных крыш, свистит и рычит ветер.

В коридоре, прикрывая от сквозняка щуплой рукой огонек свечи, стояла хозяйка, у которой он квартировал.

— Сэр, вот это доставили от сэра Уилбрэма.

Она показала на то, что, по всей видимости, являлось рюкзаком. Джонсон поблагодарил женщину, взял предмет в руки и понес к себе. — Миссис Монкс, завтра я уезжаю. Меня не будет десять дней, — добавил он, уходя. — Я оставлю адрес для корреспонденции.

— Желаю хорошенечко отдохнуть, сэр. Счастливого Рождества, — сказала ему вслед женщина осипшим голосом, которым обладают обычно любители горячительных напитков. — Пускай там погода будет лучше, чем здесь.

— Хотелось бы на это надеяться, — отозвался постоялец, вздрагивая от сильного порыва ветра, пронесшегося по улице.

Поднявшись по лестнице, он услышал, как мокрый снег барабанит по оконному стеклу. Хотелось кофе, и он поставил кипятиться чайник, а потом пришла пора готовить вещи в дорогу.

— А теперь я должен начать упаковывать вещи — вроде бы это и есть сборы в дорогу, — он усмехнулся своей мысли и принялся за работу.

Сбор вещей доставлял ему удовольствие — это занятие уверенно приближало к заснеженным горам и помогало забыть о тех неприятных событиях, которые выпали на его долю за последние десять дней. Плюс ко всему подобный процесс не требовал каких-либо серьезных усилий. Рюкзак, который одолжил ему друг, оказался что надо: прочный материал, мешкообразная форма с отверстиями на горловине, через которые продевалась латунная скоба и вешался замок. Стоит признать, что рюкзак не мог похвастаться ни правильностью форм, ни красотой, но благодаря этому его вместительность была неограниченна и не было нужды складывать вещи аккуратно. Джонсон засунул свою водонепроницаемую куртку, меховую шапку, перчатки, коньки, альпинистские ботинки, свитера, теплые ботинки, меховые наушники, а сверху всего этого разместил шерстяные рубашки, исподнее, теплые носки, обмотку для ног и брюки-гольф. Сверху этой кучи уместился вечерний костюм на случай, если окажется, что люди в гостинице имеют обыкновение переодеваться к ужину. Когда пришел черед белых рубашек, Джонсон задумался, как их лучше упаковать.

— А вообще это, пожалуй, худший из всех рюкзаков, — пространно рассуждал он, стоя в центре гостиной, куда пришел за какой-то веревкой.

Время перевалило за десять часов вечера. От сильного порыва ветра завибрировало оконное стекло, словно поторапливая мужчину, а он с сожалением думал о бедных жителях Лондона, которым придется встретить Рождество в подобном климате, пока он будет плавно скользить по снежным склонам, освещенным ярким солнцем, и вечером танцевать с розовощекими барышнями. Ах! Чуть не забыл. Он должен положить лакированные туфли, а под них — носки. Из гостиной он отправился к стоявшему на лестничной площадке шкафу, где хранилось белье.

Как только он подошел к этому месту, то услышал, как кто-то тихо поднимается вверх по ступенькам.

Он остановился на лестничной площадке, прислушиваясь. Сперва он подумал, что это были шаги миссис Монкс. Должно быть, она поднимается со свежей корреспонденцией. Неожиданно шаги стихли, и наступила тишина. Источник звука находился двумя пролетами ниже, и, по всей видимости, им не могли быть ноги бывшей под мухой хозяйки. Слишком тяжелые для нее шаги. Наверняка это были припозднившиеся постояльцы, которые ошиблись этажом. Он вернулся в спальню, где как смог упаковал лакированные туфли и сорочки.

Рюкзак уже был заполнен на две трети и безо всякой поддержки стоял прямо, напоминая формой мешок муки. Тут Джонсон впервые обратил внимание на то, что ткань рюкзака истерлась и износилась, он был старый и грязный, словно вещь, немало повидавшая на своем веку. Это была не самая прелестная сумка, которую можно было бы ему одолжить. Конечно, не стоило рассчитывать на новую или на ту, которую его начальник особенно любил, но все же. Поразмыслив над этим, он продолжил паковать вещи. В голове несколько раз проскользнула мысль о загадочных шагах, которые он слышал внизу. Миссис Монкс так и не поднялась к нему с письмами, а нижний этаж пустовал. Вдобавок ко всему, он был почти уверен, что слышит, как кто-то ходит по голым доскам — опасливо, стараясь себя не выдать, как можно тише. За последние минуты шаги стали приближаться.

Первый раз в жизни он был испуган. Словно чтобы усилить это чувство, произошла странная вещь: когда он выходил из спальни, где с горем пополам упаковал белые рубашки, его взгляд упал на рюкзак, верхняя часть которого свернулась в подобие человеческого лица, обращенного точно на него. Ткань образовала складки в форме носа и лба, а латунные кольца, предназначенные для навесного замка, заполнили место глаз. Тень, а может это была и дорожная грязь, выглядела как волосы. Зрелище его ошеломило — настолько оно было абсурдным, диким, словно выражение лица убийцы Джона Турка.

Он засмеялся и проследовал в гостиную, где было более яркое освещение.

— Это ужасное дело не выходит у меня из головы, — сказал он себе. — Надо сменить обстановку и развеяться.

Однако в гостиной, к своему крайнему неудовольствию, он снова услышал крадущиеся по лестнице шаги и понял, что сейчас они намного ближе, чем раньше, и что они абсолютно реальны. В этот раз он решил выяснить, кто в столь поздний час шатается по верхнему маршу лестницы.

Но звук пропал. На лестнице не было ни души. С колотящимся сердцем Джонсон спустился на этаж ниже, где располагались пустые незанятые комнаты, и включил электрическое освещение, чтобы убедиться, что там никто не прячется. В апартаментах не смогла бы затеряться и собака — настолько скудна была их меблировка. Затем он перегнулся через перила и позвал миссис Монкс. Ответа не последовало, а его голос отозвался эхом в темном чреве дома и затерялся в реве непогоды, бушующей снаружи. Люди мирно спали в своих кроватях. Лишь он и обладатель загадочных шагов все еще бодрствовали.

— Думаю, все дело в моем разыгравшемся воображении, — успокаивал себя Джонсон. — Похоже, это был ветер, хотя все казалось более чем четким и реальным.

Он продолжил собирать вещи. Время приближалось к полуночи. Он выпил кофе и раскурил последнюю перед сном трубку.

Трудно сказать, когда именно приходит страх, особенно если его причины не предстают перед глазами. Обрывки впечатлений сплетаются в картинку на поверхности сознания, лоскут за лоскутом, словно лед, кристаллизующийся на пленке спокойной воды. Часто они настолько воздушны, что сознание до конца их не принимает. И вот приходит время, когда накопившиеся впечатления рождают конкретную эмоцию и до мозга доходит, что что-то случилось. Джонсон в один момент пришел к пониманию, что испытывает нервозность странного порядка. Впечатления, служившие ее причиной, с течением времени медленно аккумулировались в сознании и, наконец, достигли такой отметки, что он был вынужден с ними считаться.

Он не представлял, что можно сделать с этим единичным и непонятным уколом охватившей его тревоги. Он чувствовал нутром, что выполнял такие действия, которым противился другой человек; человек, обладавший правом выражать свое недовольство. Подобного рода неприятное и едкое чувство было сродни постоянным терзаниям совести: как будто бы он знал, что делает то, чего делать не стоит. Он энергично и старательно копался у себя в голове, пытаясь высветить причину растущего беспокойства, но сделать это никак не получалось, что приводило Джонсона в еще большее душевное смятение и вместе с тем пугало.

— Думается мне, что это все нервы шалят, — сказал он, натужно смеясь. — Горный воздух избавит меня от наваждения! Ах, — добавил он, разговаривая с самим собой, — и это напомнило мне о… моих горнолыжных очках.

Во время короткого монолога он находился возле двери спальни и, когда проследовал в гостиную, чтобы взять очки из шкафа, заметил краешком глаза нечеткие контуры фигуры, стоящей на лестнице в нескольких футах от верхней площадки. Это был согбенный силуэт, одна рука которого покоилась на перилах, а лицо было обращено в направлении лестницы. В ту же секунду до слуха донесся звук шаркающих шагов. Человек, который все это время тихонько топтался этажом ниже, теперь поднялся на его собственный этаж. Кто бы это мог быть? И ради всего святого: что ему нужно?

Джонсон резко перестал дышать и замер. Затем, немного поколебавшись, набрался храбрости и повернул голову, чтобы лучше рассмотреть гостя. К его изумлению, ступеньки оказались пусты — на них никого не было. Холодная дрожь пробежала по телу, мышцы ног напряглись и ослабли. Несколько минут он пристально всматривался в тени, которые собрались на верхней площадке лестницы, где он видел фигуру, а потом быстро пошел, почти побежал в светлую прихожую. Однако, едва миновав дверной проем, он услышал, как кто-то поднялся вслед за ним по лестнице быстрым пружинистым шагом и просочился в спальню. Шаги были тяжелыми, но вместе с тем пытались не выдать своего обладателя, который хотел остаться инкогнито. Это был тот самый Рубикон, перейдя который нервозность, гнездившаяся в душе Джонсона, обратилась в страх, пронзительный и беспричинный. Страху еще предстояло перевалить через следующий эмоциональный рубеж и обратиться в ужас, за которым в свою очередь раскинулась пустыня подлинного кошмара. Джонсон оказался в незавидном положении.

— Господи, на лестнице кто-то же был, — пробормотал он, пока внутри все клокотало. — И кем бы он ни был, теперь он в моей спальне.

Его бледное, изящное лицо стало белым как полотно, и на несколько минут он впал в ступор. Интуитивно поняв, что промедление лишь разжигает страх, он уверенно пересек лестничную площадку и направился прямиком в комнату, где некоторое время назад стихли шаги.

— Кто здесь? Миссис Монкс? — войдя, он громко спросил и услышал, как первая часть фразы эхом пронеслась по пустым лестничным пролетам, а вторая часть — запуталась в занавесках комнаты, в которой, очевидно, единственным живым человеком был он.

— Кто здесь? — снова задал он вопрос не к месту громким голосом, тон которого лишь с виду казался уверенным. — Что вам здесь надо?

Шторы слегка качнулись. Он это заметил, и его сердце ушло в пятки, но все же бросился вперед и резким движением их раздвинул. Кроме окна, по которому стекали капли дождя, за ними ничего не оказалось. Он продолжил свои тщетные поиски: в шкафах не было ничего, кроме мирно висящей одежды, под кроватью никто не прятался. Отходя к середине комнаты, он обо что-то споткнулся. А обернувшись, с внезапной тревогой увидел, что это оказался рюкзак.

— Крайне странно! — подумал он. — Я его здесь не оставлял!

До этого рюкзак точно находился справа от него, между кроватью и ванной. Он не помнил, чтобы его перетаскивал. Очень любопытно. Черт возьми, что происходит? Что, в конце-то концов, такое? Могучий порыв ветра швырнул в окно мокрый снег. Звук был такой силы, что походил на выстрел дроби. Ветер отступил, мрачно завывая, и понесся над пустынными крышами Блумсбери. Перед мысленным взором неожиданно возник Ла-Манш, каким он будет выглядеть завтра. Видение грубо вернуло Джонсона в реальность.

— Здесь никого быть не может! — воскликнул он.

Произнося эти слова, он отлично знал, что это была неправда. Сам он в это тоже не верил. Он ясно ощущал, что кто-то прячется рядом, наблюдет за каждым движением, всячески пытаясь помешать ему собирать вещи.

— Оба мои чувства, — добавил он, продолжая притворяться, — сыграли со мной неприятную шутку: шаги, что я слышал, и фигура, что я видел, — плоды моего воображения.

Он вернулся к входной двери, поворошил угли, чтобы те ярче светили, и расположился перед огнем, размышляя. Наибольшее впечатление на него произвела ситуация с рюкзаком, который лежал не там, где его оставили. Его подтащили ближе к двери.

Все дальнейшие события той ночи произошли с человеком, который находился в состоянии страха. Его мозг из-за этого не в полной мере и не должным образом контролировал чувства. Внешне Джонсон оставался спокойным и управлял собой до самого конца, притворяясь, что все, чему он стал свидетелем, имело вполне естественное объяснение или же являлось бредом его усталых нервов. Однако где-то внутри, в глубине сердца, он знал, что все это время кто-то действительно прятался в пустых комнатах этажом ниже. А когда он вошел в апартаменты, то этот человек воспользовался случаем и незамеченным пробрался в спальню. И все, что он видел и слышал после, начиная от передвижений рюкзака и до, скажем так, некоторых иных вещей, о которых речь пойдет дальше, было напрямую связано с присутствием этого невидимого человека.

И именно в тот момент, когда он больше всего испытывал потребность в контроле над своим разумом и мыслями, яркие картинки, которые день за днем оседали на его подкорке в зале судебных заседаний центрального уголовного суда Лондона, начали возвращаться к жизни и проявляться в темной комнате его внутреннего восприятия. Неприятные, терзающие воспоминания получают шанс воскреснуть в те моменты, когда этого меньше всего желает сознание: в тишине ночи, на бессонной подушке, во время одиноких часов у постели больного или умирающего. Именно это и происходило сейчас с Джонсоном, который не видел ничего, кроме отвратительного лица Джона Турка, убийцы, нависающего из каждого угла его подсознания; белая кожа, дьявольские глаза, бахрома черных, спадающих на лоб волос. Картинки, копившиеся в зале суда последние десять дней, без спроса хлынули в голову мужчины.

— Все это чепуха и нервы, — воскликнул он через некоторое время, с неожиданной энергией вскакивая со стула. — Надо закончить паковать вещи и идти спать. Я взволнован, переутомлен. Кто бы сомневался, что в подобном состоянии мне примерещатся и шаги, и всякие другие вещи!

Но его лицо все равно оставалось мертвенно-бледным. Он схватил бинокль и пересек комнату по пути в спальню, напевая популярный водевильный мотив. Делал он это нарочито громко, что выглядело не вполне естественно. В тот момент, когда он пересек порог и уже находился в комнате, кровь застыла у него в жилах и он почувствовал, как волосы встают дыбом.

Рюкзак оказался прямо перед ним, еще на несколько футов ближе к двери, чем он его оставлял. Над смятой горловиной рюкзака он различил голову и лицо, которое медленно исчезало из поля зрения. Создавалось впечатление, что кто-то приседал за ним, чтобы спрятаться. Одновременно с этим раздался протяжный вздох, который был хорошо различим в тишине, царившей между порывами бури.

Джонсон обладал большей смелостью и силой воли, чем можно было предположить, глядя на черты его лица, которым была присуща девичья нерешительность. Даже несмотря на это волна ужаса сковала его, и он не мог ничего делать, кроме как стоять и смотреть. Неистовая дрожь пробежала по его спине и ногам. Он испытал нелепую, почти истерическую потребность громко закричать. Тот самый вздох эхом раздавался в ушах, и воздух продолжал от него вибрировать. Бесспорно, этот вздох принадлежал человеку.

— Кто здесь? — наконец выдавил он, обретя голос. Он намеревался задать вопрос отчетливо и громко, но вместо этого вырвался слабый шепот, свидетельствовавший о том, что Джонсон частично утратил контроль над языком и губами.

Он сделал шаг вперед, что позволило ему заглянуть за рюкзак и осмотреть пространство вокруг него. Конечно, ничего, кроме поблекшего ковра и самого холщового рюкзака, там не оказалось. Он протянул руку и откинул назад свисающую горловину. Впервые Джонсон обратил внимание, что изнутри, по кругу, на расстоянии шести дюймов от горловины, была широкая полоса бурого цвета. Застаревшая и выцветшая кровь. Он закричал и отдернул руку, как от ожога. Тут же рюкзак слегка, но при этом видимо накренился в направлении двери.

Джонсон начал заваливаться назад, хаотично ища руками какую-либо точку опоры. На счастье, дверь, оказавшаяся позади него и на большем расстоянии, чем он думал, приняла на себя его вес, что позволило ему остаться на ногах. Дверь оглушительно захлопнулась. Размахивая руками, он случайно задел выключатель и свет в комнате погас.

Ситуация, в которую попал Джонсон, была сама по себе странной и неприятной, и если бы не его мужество, то он совершил бы череду глупых поступков. Однако он взял себя в руки и начал отчаянно нащупывать маленькую медную ручку выключателя, чтобы восстановить освещение. От того, что дверь резко захлопнулась, висящие пальто стали раскачиваться из стороны в сторону. Его пальцы запутались в обилии рукавов и карманов, и найти выключатель не удавалось. В эти мгновения замешательства и страха произошли две вещи, которые перенесли Джонсона в сферу подлинного ужаса: мужчина отчетливо услышал, как рюкзак тяжелыми рывками шаркает по полу, а перед лицом вновь раздался человеческий вздох.

В мучительных поисках выключателя он практически ободрал себе все ногти на пальцах, но даже тогда, пока он был в исступленном состоянии, сознание быстро обрабатывало поступающую информацию. Ему хватило времени понять, что он боится возвращения света; может быть, лучше оставаться в благостной темноте. Но этот мимолетный импульс так и не воплотился в действие: Джонсон все же последовал изначальному желанию, и комната снова озарилась светом.

Как оказалось, тот импульс был во многом верен. Лучше было оставаться в укрытии благостной темноты. Рядом с Джонсоном, склонившись над наполовину заполненным рюкзаком, реальная, как сама жизнь, в беспощадном электрическом свете стояла фигура убийцы, Джона Турка. Их разделяло не более трех футов. Бахрома черных волос свисала на бледный лоб — отвратительной внешностью негодяй ничем не отличался от того подсудимого, которого Джонсон день за днем видел в центральном уголовном суде Лондона, когда тот стоял на скамье подсудимых, циничный и бездушный, под тенью самой виселицы.

В голове у Джонсона сложились кусочки мозаики, все стало на свои места: грязный поношенный рюкзак, бурые следы на верхней кромке, ужасное состояние растянутой по бокам ткани. Он вспомнил, что к погребению была подготовлена матерчатая сумка, набитая частями тела жертвы: жуткие, расчлененные фрагменты, засыпанные негашеной известью. Сама же сумка проходила в деле как вещественное доказательство. Теперь это все стало ясно как день…

Джонсон медленно нащупал у себя за спиной ручку двери, но до того, как он ее повернул, случилось то, чего он больше всего опасался: Джон Турк поднял свое дьявольское лицо и взглянул на него. По комнате пронесся вздох, странным образом облачившийся в слова:

— Это мой рюкзак. Он мне нужен.

Джонсон помнил, как с трудом открыл дверь, а потом повалился в кипу белья на лестничной площадке, отчаянно пытаясь прорваться в прихожую.

Без сознания он провел длительное время, но, когда открыл глаза, в комнате было еще темно. Мужчина лежал на холодном полу, изможденный и потрепанный. Нахлынули воспоминания о том, чему он стал свидетелем, — и он снова провалился в забытье. Когда он очнулся во второй раз, в окнах уже брезжил зимний рассвет, раскрашивая ступеньки безрадостным, унылым серым светом. Джонсон дополз до прихожей, залез в кресло, накрылся пальто и наконец заснул.

Его разбудил сильный шум. Он узнал голос миссис Монкс, любившей говорить громко и многословно.

— Что случилось? Почему вы не в кровати, сэр? Вы больны или что-то стряслось? Кстати, вас ждет какой-то джентльмен, хотя сейчас нет даже семи часов и…

— Кто он? — запнулся Джонсон. — Со мной все в порядке. Спасибо. Заснул в кресле.

— Кто-то от сэра Уилбрэма. Говорит, что хочет увидеть вас как можно скорее, пока вы не сели на корабль, а я сказала ему…

— Немедленно впустите его, — сказал Джонсон, чья голова еще кружилась, а разум все еще был полон ужасных видений.

Человек от сэра Уилбрэма, рассыпаясь в извинениях, вошел. Он сжато объяснил, что произошла нелепая ошибка: вчера был доставлен не тот рюкзак.

— Генри умудрился схватить рюкзак, который принесли из зала суда. Сэр Уилбрэм понял это, когда увидел, что его рюкзак лежит в его же комнате, и спросил, почему его к вам не отправили, — сказал мужчина.

— Ох! — глупо отреагировал Джонсон.

— Боюсь, что Генри принес вам рюкзак из того самого дела об убийстве вместо необходимого, — бесстрастно продолжил мужчина. — Тот самый, который Джон Турк использовал для трупа. Сэр Уилбрэм ужасно сожалеет о случившемся и попросил меня перво-наперво сегодня утром принести вам рюкзак до того, как вы сядете на корабль.

Он указал на новый опрятный рюкзак, лежащий на полу.

— Мне необходимо забрать старый рюкзак, сэр, — добавил он буднично.

Некоторое время Джонсон не мог вымолвить ни слова, после чего указал в направлении спальни.

— Может быть, вы сможете вытащить из него вещи вместо меня. Просто высыпьте их на пол.

Мужчина исчез в соседней комнате. Его не было минут пять. Джонсон слышал, как рюкзак перемещают из стороны в сторону и как гремят выброшенные на пол коньки и ботинки.

— Спасибо, сэр, — сказал мужчина, вернувшись с рюкзаком, переброшенным через руку. — Могу еще чем-нибудь помочь?

— Что-то еще? — спросил Джонсон, когда понял, что мужчина хочет что-то еще добавить.

Мужчина мялся и выглядел загадочно.

— Прошу прощения, сэр, но, учитывая ваш интерес к делу Турка, я думаю, вам было бы интересно узнать, что случилось.

— Без сомнения.

— Джон Турк покончил с собой вчера ночью, выпив яд, сразу после освобождения. Он оставил записку для сэра Уилбрэма, что будет польщен, если тот сможет оказать ему услугу, похоронив его в рюкзаке — так, как он упокоил убитую женщину.

— Во сколько он покончил с собой?

— По словам тюремщика, в десять вечера, сэр.


Перевод Сергея Терехова

Комментариев: 1 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)