ФОБИЯ

«Вечера на хуторе близ Диканьки»: как напугать галушками

Гоголь? Серьезно? Мало что ли русской классикой вас в школе пичкали? Так наверняка подумает львиная доля современных читателей. Между тем о Николае Васильевиче с точки зрения weird fiction и хоррора поговорить очень даже стоило бы. А именно о его знаковом двухтомнике «Вечера на хуторе близ Диканьки», изданном в 1831–1832 годах.

Географическая привязка цикла — Полтавская губерния (сейчас Полтавская область Украины). Однако говоря об «Украине Гоголя», всегда следует помнить, что это Украина Центральная и Восточная, но никак не Западная. В середине XIX века Западная Украина входила в состав Австро-Венгрии со всеми вытекающими последствиями на уровне менталитета, языка и обычаев. Согласно «Словарю поговорок Карпатского региона» Савчука, словом «москаль» западные украинцы в былые времена могли называть не только россиян, но и выходцев из Восточной Украины!

Также хорошо бы перед погружением в «гоголевское» понимать культурологическую ситуацию, сложившуюся в Петербурге. А цвела там пышным цветом эпоха романтизма с ее дуэлями и балами — и тут вдруг получите книгу про галушки, сало да свиней! Справедливости ради нужно отметить, что исследования народного фольклора были популярным занятием в те времена у языковедов, композиторов и не только. Однако Ершов «причесывает» народную сказку о коньке-горбунке до высокой литературы, тем же примерно занимается Пушкин, облекая былины и сказания в поэмы. Очевидно, что совершенно другим путем идет Гоголь: он не заставляет героев Диканьки говорить и думать по-петербуржски, а живет и дышит с каждой строчкой их традициями, бытом и языком.

Сказывается и личное знакомство писателя с украинским селом, а также с таким явлением, как малороссийский театр (в то время на сцене часто играли непрофессиональные актеры, а постановки содержали имитацию перепалок, драк и споров с намеренной аффектацией, настроение в них «делали» диалоги). Знаком был Николай Васильевич и с «Энеидой» Котляревского, «малороссийской пародией» на вычурную и патетичную классику Вергилия. Но все же настал черед поговорить о художественных приемах самого прозаика. Ведь Гоголь — превосходный стилист, перед которым, по преданию, снял шляпу сам маэстро Кинг, да и Пушкин был в восторге от Диканьки. И это даже несмотря на предложения длиной с абзац и тремя точками с запятой подряд!

Гоголь намеренно абстрагируется от своего произведения как автор, приписывая данное сочинение перу некоего пасечника Рудого Панько. Зачем? Чтобы бессовестно подтрунивать над читателем, конечно же. Что примечательно, Гоголь с первых строк глумится даже над собственным ремеслом:

Еще мало народу, всякого звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника дотащиться вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько, что не придумаешь скоро, что бы такое завернуть в нее.

Многие уже при чтении данных строк зададутся вопросом: а там точно дальше будет страшно? Как мастеру удастся сочетать, на первый взгляд, не совместимые вещи: страх и смех? Попробуем ответить на этот вопрос на конкретных примерах.

«Достоверность» изображаемого Николай Васильевич не стремится передать с помощью привязке к точной дате. («Такою роскошью блистал один из дней жаркого августа тысячу восемьсот… восемьсот… Да, лет тридцать будет назад тому».) В его арсенале в этом плане предисловие от рассказчика — Рудого Панько. Текст выстраивается соответствующим образом — чтобы напоминать устный пересказ событий от первого лица. Для этого в него вводятся слова и словосочетания, выражающие оценку событий рассказчиком, а также некоторые личные впечатления, никак не связанные с предметом обсуждения, — например, все та же шутка о том, сколько народу в наше время готово заниматься сочинительством. Таким приемом Гоголь буквально забирает львиную долю внимания зрителя, не давая ему отыскивать несоответствия в сюжете либо просто сомневаться в достоверности рассказа. А кроме того, создает эффект непосредственного погружения читателя в мирок чертей, попов, нечистых и больших шматов сала.

Также подобно Лавкрафту Гоголь использует прием «закрытых дверей»: а вот эту часть, я вам, читатель, не расскажу. И вот эту шутку тоже вам рассказывать нельзя. А запрет, как известно, манит, подогревает интерес читателя к произведению в целом.

«Певцу Малороссии» с легкостью удается точность сравнений и метафор. Не найдется в его «Диканьке» никакого премерзкого «заката цвета лисьих шкур, что выделывают по осени охотники, когда наступает праздник винограда…» (Источник этой вольной цитаты — современная куртуазная литература «под Маркиза де Сада»). Лучше обратимся теперь к Гоголю:

Он вас всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного киселя, за которое платил он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин.

Портрет готов, характер выписан. А чего стоит один этот «цвет застуженного картофельного киселя» — по сравнению с ним «цвет бедра испуганной нимфы» смущенно курит в сторонке.

Следующий прием маэстро, на который хотелось бы обратить внимание, касается жанра вирд. Как ни странно, Гоголю удается подробнейшим описанием портрета ввести читателя в чувство потери контроля происходящего и поселить в нем желанную тревогу. Как ему это удается, как вообще можно раскрытием подробностей тревожить и оставлять в неведении? Достаточно обратить внимание на самое начало гоголевских портретов. К примеру, вот важный гость резко вскакивает с места и расставляет ноги. Мы ожидаем, что он бросится в драку, однако вместо этого он лишь обстоятельно нюхает табак. Именно в этот момент читатель зябко ежится от столкновения со странным. Эффект подкрепляется тем, что процесс употребления табака описывается как нельзя подробно, будто имеет некий сакральный смысл.

Комичное у Гоголя водится не только на уровне действий, а и на уровне звуков и отдельных слогов. Здесь и байка о студенте, который к предметам быта начал добавлять латинизированное «ус», и игра слов: «вместо шиша рука потянулась к книшу». Во втором случае можно говорить о вплетении элементов народных поговорок в стилистику текста, что еще больше погружает читателя в эпоху и созданное автором место.

Еще один прием позволяет автору «Диканьки» создать поистине завораживающий эффект: многие фразы выстроены не совсем так, как принято в русском языке. Гоголь словно переводит для нас рассказ с украинского на русский, сохраняя порядок слов и манеру изъяснения малороссов того времени.

«Сорочинская ярмарка». В данном рассказе Гоголь использует «деперсонификацию портретов», фактически приравнивая описания обезличенных персонажей к пейзажной функции. В самом начале произведения он не называет их имен, статуса в обществе, не прокладывает им начальную и конечную точку пути, оставляя висеть в пространстве безымянными статистами. Страшного в этом приеме пока немного, зато атмосферы — хоть отбавляй. Гоголь намеренно настраивает на созерцательный настрой сельскими сценами, как вдруг: «А вот впереди и дьявол сидит!». Реакция на такое заявление у прочих героев также неожиданная: «хохот поднялся со всех сторон». Другой действенный прием: пусть о страшном рассказывают рассказчики, и еще лучше, если они будут рассказывать о том, что до этого уже рассказали им другие (привет «Инсмуту» Лавкрафта). Следующий прием: спешно перелезающие через плетень по каким-то тайным и нечистым делишкам герои в подробностях обсуждают… сколько именно благ досталось местному батюшке. Таким образом, повествование ведется на стыке вирда и комичного. Еще один прием — повтор непонятного читателю словосочетания в разных частях текста для нагнетания обстановки — «красная свитка». Постепенно доводя количество странного до состояния абсурда, автор «Диканьки» заставляет читателя трепетать в смешанных чувствах.

«Вечер накануне Ивана Купала». И снова целый булыжник в огород бумагомарателей, прикрывающихся писателями:

Раз один из тех господ — нам, простым людям, мудрено и назвать их — писаки они не писаки, а вот то самое, что барышники на наших ярмарках. Нахватают, напросят, накрадут всякой всячины, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю, — один из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю.

Неприкрытая сатира служит своеобразным и живым обрамлением истории. Почти осязаемую достоверность рассказа Гоголь обеспечивает невероятной проработкой деталей: очки, перевязанные ниткой и скрепленные воском — тому подтверждение. Как и предыдущий текст, «Вечер накануне Ивана Купала» застает потусторонние силы занятыми бытовыми делами, а жителей Диканьки — за, опять же, бытовыми вопросами, но будучи невольно вовлеченными в потустороннее. Причем зло находит даже старого деда, что пять лет вынужден доживать старость на печи. А заезжий в село дьявол был замечен на гулянках и поминках, а странен лишь тем, что время от времени пропадал в неизвестном направлении. Гоголь проводит смещение акцентов странного, усугубляя путаницу ощущений от прочитанного. Откровенно страшному отводится место в лесной сцене: здесь и невинно убиенное дитя, и кровь, и ведьма с диким хохотом и способностями к перевоплощению. Состояние героя Гоголь подкрепляет состоянием окружающего мира:

Деревья, все в крови, казалось, горели и стонали. Небо, распалившись, дрожало.

Весьма подробно и обстоятельно автор выписывает помутнение разума героя, а завершает текст новым, неожиданным появлением черта — не избавитесь, не старайтесь.

«Майская ночь, или Утопленница». Страшное бесцеремонно вторгается в свидание влюбленных:

Возле леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый деревянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые яблони разрослись перед его окнами; лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его и скатывалась к пруду.

А они, кажется, этому только и рады, и ну давай тешить себя страшными историями — о дивчине, которую взялась сживать со свету мачеха в облике черной злой кошки. Другие персонажи, сельский голова и винокур, также заканчивают свою беседу жутковатой историей — той самой хорошо знакомой многим байкой о госте, что съел все галушки и подавился, как только ему того пожелали. Но на этом чудеса и странности не заканчиваются:

Чуть только ночь, мертвец и тащится. Сядет верхом на трубу, проклятый, и галушку держит в зубах. Днем все покойно, и слуху нет про него; а только станет примеркать — погляди на крышу, уже и оседлал, собачий сын, трубу. — И галушка в зубах? — И галушка в зубах.

Дальнейшую темноту, абсурд и неразбериху автор без труда передает обрывочными, взявшимися невесть откуда героями, ударами, деталями, репликами. Вирд проступает во внезапной замене одного персонажа другим в темной коморе, повторяющейся несколько раз подряд. Отдохновением для читателя после всей этой фантасмагории выглядит явление панночки-утопленницы и ее жалобы:

Погляди на белую шею мою: они не смываются! они не смываются! они ни за что не смоются, эти синие пятна от железных когтей ее.

Насыщенные странным, страшным и абсурдным рассказы бывает непросто завершить в достойном ключе. Гоголь здесь идет весьма нетривиальным путем: в финале рассказа он фокусируется на пьяном Каленике. Присмотревшись к нему поближе, читатель поймет, что кроме этой функции Каленик взял на себя еще одну — связать сцену влюбленных со сценой в хате головы. Именно внезапное возвращение к обыденному после страшного и странного дополнительно воздействует на читателя.

За столетие до Лавкрафта Гоголь использовал в литературе целый арсенал приемов, которые затем станут достоянием мастеров литературы хоррора и вирда. Но сколько их еще дремлет, не раскрытых, под мягким одеялом забытья?

Комментариев: 4
  1. Картинка (которая на главной странице, справ от заголовка статьи) отвратная. Прям статью после неё читать не хочется.

  2. Пожалуйста, поменяйте, если не трудно. Прям выворачивает от неё.

  3. Она поставлена, чтобы отражать заголовок статьи. А что до отвратности, то бывали и похуже картинки!

  4. Вот еще, превосходная картинка!

Оставьте комментарий!

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

(обязательно)

⇧ Наверх