DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики


Максим Кабир «Океан»

Иллюстрация Ольги Мальчиковой


Лазар никогда не покидал пределов города и потому не мог до конца осознать, насколько странное это место. Конечно, он читал книги о шумных мегаполисах, купающихся в неоновом свете, или о деревеньках, окруженных зелеными просторами. Маленький лобастый телевизор транслировал фильмы и сериалы, в которых к пушистым облакам взмывали небоскребы, плескался голубой океан, а по пляжу бежала невероятной красоты девушка в красном бикини. Океан, купальники и широкие площади столиц были для Лазара такой же фантастикой, как холмы Средиземья.

Начнем с того, что в городе Лазара месяцами не видели солнца. Серая муть клубилась над невзрачными черепичными крышами днем. Тучи будто намалевали на театральной кулисе, и с тех пор прошло так много времени, что кулиса частично сгнила. Зато ночью смог рассеивался, и луна заглядывала в окна. Она была желтой и пятнистой, как кариозный зуб, а в полнолуние она и пахла, как зуб; ну, или что-то иное распространяло по узким извилистым улицам сладковатый запах тухлятины. Дома стояли так тесно, что можно было прошагать город по кровлям, от консервной фабрики до крематория и от крытого рынка до заколоченной церкви. Но большинство муниципальных законов касались именно крыш, и никто не осмелился бы на такую прогулку. Перестраховываясь, бабушки рассказывали внукам про Черепичных Обжор, Костяного Верхолаза и — бррр! — Дымаря; дети с материнским молоком впитывали страх перед всем, что сверху, что выше чердаков. Но на чердаки тоже никто не поднимался. На чердаках постоянно скреблось и шепталось, оттого квартиры на последних этажах стоили копейки.

Сквозь город протекал черный канал, окантованный осклизлыми булыжниками и позеленевшими перилами, в его устье находился магазин антикварных игрушек, но о нем я не хочу говорить. Старинные дома зарастали лишайником. По проулкам плыл туман, в его ядовитых испарениях кишели вездесущие крысы и еще разное.

Все без исключения жители появились на свет в роддоме со стенами, выложенными из пенобетона, — или же в своих крошечных лачугах, в обшарпанных ванных, в затхлой воде, выцеженной из ржавых кранов. Они учились — или же будут учиться — в школе, огороженной тройным забором, в холодных классах с постоянно гаснущими лампочками (во мраке учащиеся прижимаются друг к другу, а педагоги бормочут испуганно на несуществующем языке, и электрик крестится, спеша по коридору, и смешно спотыкается).

Город гордился своим двухсотлетним университетом. Приземистые корпуса располагались на южной окраине. Вуз снабжал город специалистами: врачами, учителями (теми, что бормочут на несуществующем языке), инженерами.

Вы должны понять, что люди не покидают малую родину, и не спрашивайте почему. Не спрашивайте, что случится, если какого-нибудь глупенького мечтателя поманят небоскребы в телевизоре, океан или девушка в красном купальнике.

Цыц.

Здесь были офисы, напичканные современной техникой, жужжащие и пахнущие так же, как офисы в любом другом месте, но щупальца миазмов искали вход в вопиюще светлые офисные ячейки, осторожно ощупывали стеклопакеты; в стены за пластиковыми панелями вмурованы раковины устриц и человеческие зубы. Здесь были роскошные рестораны со вкусной едой и живой музыкой, но сразу за ними скрипел дремучий лес, и официантки старались не смотреть на корявые сосны и не зацикливаться на совах.

Никто не смотрел в проулки. Никто не думал о совах.

Да, вы можете родиться здесь, сделать карьеру, состариться и умереть, и вас сожгут в печи, в славном сосновом гробу. С возрастом вы начнете сомневаться в реальности океана, широких площадей и красных купальников. Вполне допустимо, что за лесом ничего нет и железнодорожные рельсы в десяти километрах от города просто обрываются. А цирюльник и гинеколог врут, пройдохи, что бывали в столице.

Здесь очень многое похоже на бутафорию. Как мороженщик, у которого нет ни ногтей, ни лунок для ногтей на пальцах, или как кинотеатр, который крутит один и тот же фильм про девочку-циклопа, перемещающую толстых кукол так и сяк, черно-белый фильм из дохристианских, доисторических эпох.

Лазару исполнилось пять, когда умер отец. Это была хорошая смерть — так говорили местные о смерти от естественных причин (в данном случае от рака). Лазар жил с матерью в относительно большой квартире. Мать пропадала допоздна на работе. Она трудилась секретаршей в громадном гранитном здании на проспекте Ревнителей — в мэрии. Любопытно, что никакого мэра не было в природе. Раз в пять лет депутаты отпирали дубовую дверь, разгоняли фонариками мрак, усаживали за стол ростовую куклу, забирали куклу-предшественника, изжеванную и покрытую гноем, и тихонько удалялись.

Так выглядела здешняя смена власти.

В сумерках Лазар взбирался на подоконник и смотрел, как передвигаются слои тумана, как накрапывает унылый дождь или падает снег, больше похожий на пепел. Он ждал маму, и он повторял: «Я люблю тебя». Стискивал кулаки и говорил: «Я люблю тебя».

Маленькие ритуалы крайне важны, если Бога нет.

Вы, наверное, решили, что этот город населяли мрачные и жестокосердные типы, но поспешу вас разубедить. Люди здесь жили добрые, по-своему веселые. Семья Лазара — семья с одним ребенком — была скорее исключением. Правилом считались многодетные семьи, сплоченные, неразлучные. В городе не было одиночек. Вообще. Статистика разводов поразила бы вас, ибо тут никто не разводился. Стариков оберегали как зеницу ока, за ними ухаживали, их носили на руках. Молодежь рано связывала себя узами брака, к двадцати пары обзаводились малышами; студентки ходили на лекции с грудными младенцами или с красивыми округлыми животами. Беременность подразумевала свадьбу, а свадьба — скорую беременность. Семейное насилие каралось ровно так же, как и везде по стране, но проблемы такого рода в городе не существовало.

Парадоксально: здесь целовались и признавались друг другу в любви в три раза чаще, чем в городах, озаренных солнцем.

«Я тебя люблю», — шептала пожилая женщина своей почти столетней матери.

«Я тебя люблю», — порывисто выдыхал мальчик под сенью буков, и девочка падала в его объятия.

«Он меня любит!» — радостно восклицала старшеклассница, показывая подругам записку с робким признанием.

Все шло своим чередом. Лишь однажды привычный уклад дал сбой. От удивления хозяйка перманентно пустующего пансиона выронила вязание. У нее появились постояльцы! И они не были агентами спецслужб или коммивояжерами, все-таки изредка посещавшими город. Они планировали жить здесь, словно не замечали, как извиваются тени деревьев, как омывает ручей коровьи черепа, как злобно глядят на прохожих замшелые маскароны.

Известие быстро облетело город: от консервной фабрики до крематория, от крытого рынка до заколоченной церкви. В апартаментах с видом на канал поселились замкнутый молчаливый мужчина и девочка, ровесница Лазара.

— Он что-то натворил, — рассуждал цирюльник, орудуя утюжком. Лазар катал по мозаичному полу парикмахерской грузовичок, пока маме делали прическу. — Там, — цирюльник кивнул на густой туман за витриной, — он влип в неприятности и теперь прячется.

Проходя мимо пансионата, Лазар с интересом рассматривал единственное горящее окно.

В сентябре директор представил классу новую ученицу. Ее звали Эва, и она была хромоногой. Тушевалась и дрожала под пристальными взорами шестиклассников, и схоронилась в полумраке галерки. На перемене все обсуждали дырявый свитер новенькой, заячью губу и горб, хотя никакого горба не было. Свитер и губа были, а горб они пририсовали.

Эва стала частью теней на задней парте, но не частью класса. Подростки переживали первую любовь и не находили время даже поиздеваться над хромоножкой. Что касается Лазара, он был влюблен в актрис из телевизора и в амазонок из библиотечных книг.

Осенью и зимой школьники посещали бассейн, приютившийся у древней водонапорной башни. Таинственное место с гулким глумливым эхом в пустых помещениях. Тренер не сводил с детей глаз и в душевых включал громкую музыку, отвлекая подопечных от ласковых голосов из сливов. Мари, дочь инкассатора, как-то сказала одноклассникам, что тело Эвы испещрено синяками.

«Она, наверное, очень неуклюжая», — вздохнули школьники.

На заплесневелой холстине экрана в безлюдном кинозале одноглазая девочка играла с поломанными куклами, ее глаз вращался против часовой стрелки.

В Сочельник дети возвращались из бассейна, желтый автобус развозил их по домам. Звучали рождественские гимны, водитель по имени Антал подпевал радио. В салоне оставались Эва и Лазар и близнецы Манойлович. На каменном мостике, перекинутом через ручей, автобус заглох. Лазар поскреб заиндевелое стекло и увидел бурелом, напоминающий свалку грудных клеток, и сучья, торчащие так и эдак, и смутные фигуры на берегу. Радио зашипело взбешенной змеей. Ветер ударил в борт автобуса, по мосту поползли тени.

— Человек-Из-Пепла! — воскликнул Тамаш Манойлович.

— Человек-Из-Пепла — сказка, — возразил Жужа Манойлович.

— Тогда что это такое? — Тамаш ткнул пальцем в окно.

Сгусток тьмы, ледяной, чуждый всему живому, отпочковался от леса и пер к автобусу, к маленькому аквариуму, наполненному светом и биением детских сердец.

Близнецы уставились испуганно на Эву. Девочка мелко тряслась.

— Вылезай! — крикнул Тамаш.

— Убирайся прочь! — крикнул Жужа.

Будто это она пригласила из чащобы мыслящую тьму.

Лазар вжался в сиденье, и тут старый неповоротливый Антал соскочил с водительского кресла, метнулся по салону и упал на колени перед Эвой. Он схватил ее за руку…

«Он ее выбросит! — подумал Лазар. — Отдаст на съедение ночи!»

…Но Антал заглянул Эве в глаза и сказал чистым громким голосом:

— Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, маленькая.

Все кончилось в тот раз. Забренчали рождественские колокольчики, загудел упруго двигатель. Тьма всосалась в хилый березняк. Автобус поехал по узким улочкам, и никто больше не вспоминал о случившемся.

И Эву выбросили из головы, когда она перестала приходить в школу весной. У города были свои проблемы (проблемы с крысами и арлекинами), чтобы заботиться еще и о чужаках. Видать, отец затосковал по солнышку и забрал Эву в другой неприветливый город, в другую школу, где ей так же не будут рады.

Очередную ростовую куклу вволокли в дурно пахнущий кабинет и объявили мэром. В ту ночь кинотеатр, крутивший один и тот же фильм про девочку-циклопа, сгорел, и многие восприняли это как добрый знак. Город жаждал перемен, и перемены случались, пусть и медленно, едва уловимо.

Тамаш и Жужа Манойловичи, например, уехали в столицу, поступили в университет и присылали родителям письма и фотографии. «Это чучела на фотографиях», — хмурилась их бабушка, но, вооружившись увеличительным стеклом, исподволь соглашалась: «Нет, живые, настоящие».

Горожане смотрели, разинув рты, как на пепелище возводят — немыслимо! — здание из стекла и бетона. Каркали: здание провалится сквозь землю, в пустоты под площадью, но оно стояло себе, отражая плавное течение вод в канале. И в нем поселились люди с широкими улыбками и хорошими снами.

Что касается Лазара, он стал единственным студентом литературного факультета, его преподавателями были лучшие поэты и писатели города. Мать всплескивала руками: так ты никогда не женишься! «Мне и с тобой хорошо», — отвечал Лазар. Худенький мечтательный мальчик превратился в долговязого мечтательного паренька. К второму полугодию он уже подрабатывал в книжном магазине. Он был слишком нескладен и некрасив, чтобы нравиться слабому полу, и потом, он сочинял рассказы, а это, как вы понимаете, не увеличивает шансы на успех у женщин.

В рассказах Лазара шумел океан, простирались бескрайние прерии и загорелые красавицы бежали по пляжу. И, пока вы не записали Лазара в число непризнанных гениев, уточню, что его проза была топорной, напыщенной и наивной.

У него имелись приятели, но не было настоящих друзей: ровесников интересовали лишь собственные семьи и вопросы финансов.

В день, когда мама узнала, что смертельно больна, Лазар взял из магазина книгу, осыпающуюся засушенными листьями, расплющенными пауками и ресницами. На пожелтевших страницах разворачивалась полная умолчаний и недомолвок история города. Лазар пролистал от конца к началу и дотронулся пальцами до гравюры. Рисунок изображал основателей: пять семей на фоне кибиток и леса. Суровые бородатые мужчины крепко обнимают жен, жены держат в охапке детей, а позади поселенцев — сосны и еще что-то, прячущееся за деревьями.

— Человек-Из-Пепла, — прошептал Лазар, обводя ногтем тощую фигуру.

Трель телефона заставила подпрыгнуть.

— Алло? Сейчас! Мам, это доктор Дьюла!

Промелькнуло прохладное лето. Мама худела стремительно. Она испытывала сильные боли и больше не ходила на работу, но все, что ее волновало, — будущее сына.

— Обещай мне! Обещай своей матери!

Он пообещал.

В понедельник он заговорил с первой вошедшей в магазин девушкой, благо было темно и он не сразу рассмотрел, какая она хорошенькая, а то испугался бы. Девушку звали Вивианна. Прижимая к груди кулинарную энциклопедию, она сказала:

— Ладно. Приходи за мной после девяти. Я работаю в «Трех карликах» официанткой.

Через месяц они сыграли скромную свадьбу — такие дела делались быстро в городе, окруженном лесом. Мать стошнило за праздничным столом, но она была счастлива. «Теперь все образуется», — сказала она. И вскоре умерла в муках, умерла хорошей смертью, как это называлось здесь.

В брачную ночь Вивианна скинула свое платье и была красивой, словно луна — не та луна, что царила над черепичными крышами, желтая и гнилая, а луна из телевизора, серебряная, драгоценная.

Лазар завязал ей глаза и попросил представить яхту в океане, качающуюся палубу под ногами, «чаек над нами, чаек над нами, чаек». Она сказала, снимая повязку: «Это глупо».

Вивианна заставила его уволиться из магазина. Тесть устроил Лазара на полставки в престижную компанию, поставляющую горожанам питьевую воду, и там был нарисованный океан на окне, а если приблизить лицо к фальшивым волнам, можно было увидеть настоящий пейзаж снаружи, увидеть коряги, болота и непролазный лес.

Лазара лишали премии за нерасторопность. Он запирался в туалете, чтобы почитать. Вивианна не любила, когда при ней читают. Она говорила: «Развлекай меня, ты же мой муж».

— Странно, — за ужином сказал Лазар. — В этом городе люди так любят своих родителей, супругов и детей, но совсем не уделяют внимание посторонним. Я живу в доме двадцать лет и так и не познакомился с соседями.

— Зачем любить посторонних? — удивилась Вивианна. — Любви слишком мало, чтобы тратить ее на других.

Весной она послала Лазара в больницу — одну из новых больниц, отнявших территорию у старинных особняков. Медсестра вручила баночку: «Вы знаете, что нужно делать». Лазар думал о блондинке в красном купальнике, мастурбируя.

— Мне жаль, — сказал молодой доктор по фамилии Вайор. Он смотрел на Вивианну, не на Лазара. — Сперма стерильна. Вы не можете иметь детей.

Вивианна вскрикнула, как ворона. Некрасивые звуки жили в совершенном теле.

— Давай возьмем ребенка из приюта, — утешал ее Лазар по дороге домой.

— В городе нет приютов!

— Мы съездим в другой город!

— В какой еще другой? — Она рыдала, и пинала его, и била по щекам, и больше не занималась с ним сексом.

Он напивался в кабаке и приходил к «Трем карликам», понаблюдать, как жена маневрирует между столиками, легкая и прекрасная, как болтает с поваром или приносит Вайору пирожные. Доктор Вайор постоянно захаживал в «Карлики». Он был холостяком, но его любили медсестры, даже замужние.

«Мы что-нибудь придумаем», — говорил себе Лазар. Он решил написать роман и прославиться. Увезти супругу к морю… почему нет? Зазевавшись, он оскользнулся на льду и едва не сверзился в канал. Съехал по пологому бережку, сел задницей в конский навоз.

Дома Вивианна одарила презрительным взглядом, хлопнула дверью, уединяясь в спальне.

На годовщину свадьбы Лазар купил колье. Пришлось продать семейные реликвии, материнские украшения, пыльные гримуары, доставшиеся от отца.

Ужинали в ресторане, украшенном праздничными тыквами. Глаза Вивианны переливались, как камни, быстрые пальчики теребили колье. Она сказала:

— У меня тоже есть сюрприз для тебя. Давай прокатимся.

Над рестораном торчал желтый клык луны. Крысы шмыгали по мусорным кучам. В опасной близости находился магазин антикварных игрушек, но о нем ни слова.

— Это кто там, за контейнерами? — Лазар прищурился. — Док Вайор?

— Поехали, — поторопила Вивианна, садясь за руль.

Автомобиль петлял запутанными улочками в северной части города. Большинство домов здесь пустовали, в распахнутые окна, как псиные языки, выплескивались занавески, словно промозглый ветер дул из бесхозных квартир. Вивианна припарковалась у билборда, рекламирующего кошачий корм.

— Это пришпилено к витрине в конце проулка. — Оглаживая колье, она указала налево. — Иди.

Он улыбнулся растерянно, глупо так улыбнулся, и вышел в ночь. Палая листва шуршала под подошвами. Фонари освещали маршрут. Когда-то тут были пабы и гастрономы, но теперь лишь тьма обитала за грязными стеклами и всякая дрянь ползала по старомодной барной стойке. Лазару померещилось, что столы с поставленными на них перевернутыми стульями — это рогатые тролли, караулящие путника. Он поежился, подходя к галантерее, которой заканчивался проулок. В устье топорщились лысые деревья, точно огромные пауки.

Двери магазина были стянуты цепями, к витрине прилип бумажный прямоугольник.

Лазар сорвал записку, и в этот момент позади зарычал мотор. Автомобиль сорвался с места. Вивианна умчалась, бросив его на краю леса.

— Что за шуточки? — Лазару стало холодно и страшно, стало так одиноко, что слезы потекли по щекам. Он не желал читать короткую фразу на бумажке, но он прочел:

«Я не люблю тебя».

— Нет, нет, нет…

«Я не люблю тебя».

«Не люблю».

Фонари погасли. За стеклами Лазар увидел манекены. Они притаились во мраке, в пыли и паутине, и подсматривали. Их конечности изгибались под дикими углами, а напомаженные губы хищно ухмылялись.

Но не пластиковые соглядатаи испугали Лазара.

Он услышал скрип, кряхтение, оглушительный треск — что-то приближалось из чащи, ломая сучья, выкорчевывая кусты. Нюх уловил запах костра, прогорклый запах дыма. Лазар остолбенел, способный лишь моргать. Почувствовал привкус пепла на языке, словно он лизал пепельницу. Пепел на небе, в пересохшем туннеле горла, в легких и в желудке.

Он закричал.

И кто-то вцепился ему в локоть, развернул, растормошил. Незнакомец скинул капюшон, оказавшись незнакомкой, молодой некрасивой женщиной с лицом, изувеченным заячьей губой.

Эва? Хотелось заорать: беги отсюда, спасайся, не то Человек-Из-Пепла заберет нас обоих! Но Лазар онемел.

За спиной ломались тонкие деревца, что-то шло через подлесок, и вонь костра усилилась. Какую дрянь они жгут? Шерсть? Нелюбимые игрушки? Ненужных людей?

На груди Эвы шипело радио. Ему в унисон шипели манекены в галантерее. Эва посмотрела Лазару в глаза, зажмурилась и снова посмотрела.

— Я люблю тебя, — тихо сказала она.

Это была правда — если Лазар мог различить правду среди плевел лжи.

Шум резко прервался. Вспыхнули фонари, манекены нехотя уползли в свои пыльные гнездилища. Лазар отпрянул, его стошнило черной слюной и черной желчью, моллюсками и комьями пепла.

Эва участливо похлопала по плечу. Радио больше не шипело. Оркестр играл бибоп. В лабиринтах промзоны она расскажет Лазару, что отыскала его с помощью радио. Эва не вспомнила одноклассника, и они познакомились заново в смрадном тумане.

— Тебе нравится джаз?

— Я никогда его особо не слушал…

Эва жила в коморке с видом на консервную фабрику. Стены украшали размытые фотографии. Горожан снимали исподтишка, без их ведома.

— Эти люди в опасности. — сказала Эва, снимая ветровку. — Они могут остаться одни, овдоветь, осиротеть, их могут предать и выбросить.

Лазар понял, почему в городе нет одиночек. Он нашел свой снимок среди прочих: лохматый замечтавшийся парень читает книгу на парковой скамейке.

— Мне надо покормить отца. — сказала Эва.

Исхудавший старик ел из ложечки и обеспокоенно косился на гостя. Он растерял разум, забыл все слова, кроме двух: «прости меня». Он повторял опять и опять, трогая дочь за руку сухой своей лапкой: «прости меня», «прости меня», «прости меня».

И она прощала опять и опять.

Глядя на Эву, Лазар видел океан, и красные купальники, и серебряную луну.

Это был странный город, если только вы не родились здесь и не прожили достаточно долго, чтобы вникнуть в его хитрые правила, научиться не думать о совах и избегать подворотен. Два человека, навеки вычеркнутых из памяти соседей и близких, бродят в тумане и прислушиваются к гитарам и саксофонам. Они носят джаз на груди, а океан в сердце, и тьма расступается.

Слишком много любви. Хватит на всех.

Комментариев: 6 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Константин Кунщиков 11-05-2020 10:02

    А я бы сказал, что так мог писать Александр Грин, если бы у него крыша была набекрень в другую сторону! Или даже просто ЧУТЬ БОЛЕЕ набекрень. В любом случае, впечатляет по-настоящему!

    Учитываю...
  • 2 Denver_inc 26-04-2020 20:40

    Наверное, один из лучших текстов автора. Очень поэтично. Очень-очень! Город, где буквально, нельзя жить без любви!

    Учитываю...
  • 3 Аноним 21-04-2020 17:07

    Очень хороший рассказ.

    Учитываю...
  • 4 alexathelema93 21-04-2020 15:19

    Это просто шедевр. Само описание такого изолированного городка, любовная линия и параллельно шагающие сюрреалистические образы, магазин игрушек, о котором лучше не говорить, девочка циклоп, люди, носящие джаз на груди. А фраза - Маленькие ритуалы крайне важны, если Бога нет - вообще взрывает вселенную. Больше таких рассказов!

    Учитываю...
    • 5 Аноним 21-04-2020 16:49

      alexathelema93, кабира укусил лиготти

      Учитываю...