Иллюстрация Антонины Крутиковой
КПЧ мы создали весной.
Март грязно растекался по дорогам, небо хмурилось, а я подслушивал разговор двух девочек лет пятнадцати. Одна, синеволосая, заметила это и сказала другой, коренастой и остриженной наголо:
— Старики такие мерзкие. — И ткнула в меня пальцем. — Вон, глянь на этого, плешивый весь, пузатый. Зачем они вообще? Чем они полезны?
Мимо промчалась, окатив меня грязью, машина.
Мне было приблизительно сорок три, и я считал себя человеком умеренной плешивости и приемлемой пузатости. Забрызганные брюки я почистил, а вот как оттереть душевную грязь, не знал. Так что, спустившись к Рустику, запричитал:
— Дети эти… Пузатый, говорят, бесполезный. Ничего себе.
Появилась Тася — она выглядела теперь по-новому — обняла меня, поцеловала в расцарапанную щеку, сказала:
— Денис, ты полезный и не очень пузатый.
— И не тотально плешивый. Вот я да, теперь налысо. — Это уже Рустик.
— Как бандит, — улыбнулась Тася.
А я пылал:
— Ребят, мы столько лет собираемся, смотрим все подряд. Давайте реально нужным делом? Будем делиться, анализировать. Блог… Нет! Канал соберем… Или тик-ток. Не знаю. Такое, чтобы не в пустоту, а с пользой.
— И чего анализировать?
— Да что угодно. Фильмы про кайдзю, про ниндзя. Нет! Гонконгское кино про вампиров кен-си. Или…
Рустик саркастически скривил рот, а Тася внезапно предложила:
— Перестроечную чернуху?
Рустика и Тасю я знал с детства.
Сперва мы ходили в секцию настольного тенниса. Однажды я Рустика крупно обыграл, он разозлился, кинул в меня ракеткой. Во время драки треснуло настенное зеркало, и нас исключили. А Тася ушла сама.
Потом мы занимались в шахматном кружке. На соревновании Рустик поставил мне детский мат, в ответ я ударил его по лбу доской. Рустик разразился матом недетским, и нас снова выгнали. Тася ушла сама.
В третий раз мы пересеклись на секции плавания. Опять двадцать пять — драка, исключение. Тася ушла сама.
А потом мы случайно встретились в видеопрокате. И оказалось, что все мы — отчаянные киноманы. Тогда и родилась наша «голливудская» бухгалтерия: выгоднее брать кассеты вместе, чем каждому по отдельности. В тот день впервые посмотрели кино втроем. Сперва было неуютно — уж больно чужими мы казались друг другу. «Врата» Тибора Такача и «Останься со мной» я запомнил плохо, косился то на прямую, как палка, спину Таси, то на протертые пятки зеленых Рустиковых носков. А вот на «Балбесах» мы уже освоились: обсуждали, спорили и хохотали.
Никаких кружков нам больше не требовалось — мы сами себе сделались кружком. Брали кассеты, смотрели все подряд: мультики и ужасы, боевики и комедии, триллеры и драмы. Однажды мы добыли «Основной инстинкт» — потом с Рустиком на стоп-кадре всматривались и спорили, есть ли трусы. Тася бешено ругалась, потом сбегала на кухню, вернулась с ножом, сделала несколько коротких махов, будто колола невидимый лед, и пообещала устроить нам «Психо». Рустик заметил, что она больше похожа на куклу Чаки. «На гремлина», — заспорил я. Тогда Тася сказала, что, как эксперт в женских вопросах, она точно видит трусы на Шэрон Стоун. Мы с Рустиком страшно огорчились.
Во вдохновлявших меня фильмах дружеские шайки всегда состояли из колоритных персонажей — пошлый толстяк, бедовая девчонка, ботан. Но мы были другими: не толстые и не худые, никто из нас не носил очков. Нас не травили, и мы ни с кем не враждовали. Будни утопали в дымке забытья — я их не замечал, и помнил только дни, когда мы собирались и смотрели кино.
Мы никогда не клялись на крови и не отправлялись раскрывать загадки… Наверное, мы потому и полюбили фильмы с их приключениями, мистикой и страстью, что у нас все было прозаично: комната, три кресла и кассеты.
Думаю, из-за того, что нам оказалось нечего делить, шайка и протянула столько лет, пережила четыре брака Рустика, рождение Тасиных тройняшек и мои приступы боли.
— Тась, Руст, почему у нас никогда не было названия?
— Как это не было? А «Рустик-Денис-Тася», РДТ?
— Две недели, пока не узнали, что это регулятор давления топлива. В общем, раз мы теперь не просто три балбеса…
— Два балбеса и очаровательная молодая женщина.
— Да-да. Раз мы не просто балбесы и женщина, а исследователи чернушного перестроечного кинематографа, то нам бы как-то называться.
— Давай «Черные»!
— Давай нет.
— Тогда «Перестройка»! Денис у нас будет Горбачевым, с такой-то плешью.
— Руст, хорош, ты вообще лысый…
— Ребят, а давайте просто «Клуб перестроечной чернухи»? КПЧ.
— А такого сокращения еще нет? Какой-нибудь «Клуб папилломы человека»?
— «Коммунистическая партия Чехословакии». Но вообще нормально. Будем КПЧ.
Так вышло, что раньше перестроечное кино мы не смотрели.
Спагетти-вестерны, фильмы нуар (Тася всегда кричала героям: «Не доверяй человеку с именем Скользкий Пит!»), пеплумы — и только несколько перестроечных драм. Рустик видел «Беспредел» и почерпнул оттуда всю известную ему тюремную мудрость. Тася любила «Курьера» Шахназарова, но к чернухе он был с боку припека. А больше мы не смотрели ничего.
Пришлось начинать с остросоциальных азов — с «Маленькой Веры», «Интердевочки», «Дорогой Елены Сергеевны» и «Аварии — дочери мента». Потом мы спустились глубже, в мир «Меня зовут Арлекино», «Шута», «Соблазна» и «Куколки».
Я писал отзывы. Рустик и Тася делали видеоэссе. Сперва выходило не очень: нас все время выносило на более удобные темы. Рустика — на гангстерскую драму, Тасю прибивало к любимым Хуциеву и Асановой. Но мы становились лучше. Приходили подписчики, появились комментарии. Нам нравилось переубеждать людей, которые думали, что перестроечное кино — это когда кто-то сидит в кресле и разлагается.
Однажды я вновь увидел девчонок, обвинявших меня в пузатой бесполезности, и сказал:
— Девушки, вы в прошлый раз размышляли, зачем я существую. Погуглите «Клуб перестроечной чернухи», если будет время.
— Дед, ты очень-очень ненормальный, — глухо ответила синеволосая.
Она была права, конечно. Но я впервые чувствовал себя при деле, нужным и не пустым. Моей душе после потемок наконец включили свет.
Хотелось прыгать, вопить, смотреть кино и писать про него.
Примерно тогда я и узнал про фильм «Рыба кричит от боли».
Легкодоступная перестроечная чернуха закончилась. Мы начали изучать старые газеты и журналы в поисках редкостей. Как-то я листал подшивку бюллетеней «Новости видео» за девяностый год и наткнулся на кино «Рыба кричит от боли».
Буквально пара строк: «Чернее фильма вы в жизни не встречали. Если у вас не лопнет сердце во время просмотра, дождитесь финального титра! Режиссер: Д. Рябцев».
Зацепило. Я вообразил сумеречную драму, заканчивающуюся надписью: «И они умерли, а ты живешь». Меня передернуло от неловкости, и захотелось срочно этот фильм посмотреть.
Но в интернете его не нашлось.
Собрание КПЧ открылось «битвой фактов». Каждый из нас рассказывал что-то интересное, и тот, чья история была сочнее, выбирал кино для просмотра.
— Скорсезе снимался в СССР, — сказала Тася. — В фильме «Анна Павлова» Эмиля Лотяну. Это про балерину, в честь нее назван десерт. Вместо голоса Скорсезе записали Ролана Быкова. Не перестроечная чернуха, конечно, но такая нажористая драма.
— Уильям Гибсон, который «Нейромант», — рассказал Рустик, — втрескался в фильм «Игла» и работал над сиквелом, «Цитадель смерти». Это должен был быть хоррор с Цоем в главной роли. Про киберпаука с атомной бомбой внутри. Паука назвали в честь Ельцина — Борис.
— Знаю оба ваших факта.
— Ну да, ты всегда знаешь то, что мы рассказываем, — сказала Тася. Она подошла, обняла меня и поцеловала в щеку, оставив зелено-черный след: — С днем рождения, Денис!
А я ведь совершенно забыл! Никто меня и не поздравил — ни на работе, ни родные.
Выпили шампанского, мне вручили подарки. Я так растрогался, что пришлось украдкой смахивать с глаз слезы. Но Рустик это все равно заметил и, сокрушая неловкость, громогласно заявил, что выполнит любое мое желание.
Я попросил найти фильм «Рыба кричит от боли».
— Вообще не проблема, — ответил Рустик.
У Рустика везде были связи — скользкие приятели, которых никто никогда не видел. Все они назывались «человечками».
Человечек нашел фильм примерно за неделю.
«Рыба кричит от боли» оказалась дешевой и чернющей камерной драмой про бездомную женщину. По сюжету она тайно живет в подвале дома и воспитывает ребенка-инвалида, витающего в мире фантазий. «Когда болит, кричи как рыба», — постоянно просит его она. Женщина не понимает, как сыну жить после ее смерти, потому решает его убить, но погибает сама, оставляя сына в царстве грез и боли.
Фильм казался деревянным и больше походил на черновик — не хватало многих реплик, отсутствовали звуки окружающего мира и музыка.
Вместо финальных титров была мутная заставка. Сквозь пляску царапин и помех я разобрал текст: «Ищи аудиокассету “Верный звук” и включай с фильмом».
— Что за бред?
— О! — Кира от восторга аж хлопнула посиневшими ладошками. — Это, наверное, как альбом The Dark Side of the Rainbow «Пинк Флойд»! Если его запустить одновременно с фильмом «Волшебник страны Оз», то они склеиваются в чудное целое.
— И где мы найдем такую кассету?
— Есть у меня человечек, — сказал Рустик.
На следующий день меня крутило от боли, так что в собрании КПЧ я участвовать не смог. Лежал в кровати, обливался едким потом и запрещал себе кричать.
Рустик и Тася не звонили. И я сперва расстроился, а потом догадался, что они ищут кассету.
К вечеру стало хуже. Я глотал все таблетки подряд, а после отключился.
— Поехали! — крикнула Тася и захлопала в ладоши. Хлопки почему-то были не звонкими, а вязкими и глухими, будто в комнате изменилась акустика.
Мы запустили «Рыбу кричит от боли» и — одновременно — аудиокассету.
И все стало иначе.
Фильм больше не ощущался дубовым. Идеально подобранная музыка управляла кадром, картинка размякла, словно пластилин под жарким солнцем, диегетический звук вдохнул в экранный мир жизнь. А потом герои заговорили — и я услышал, что все реплики записал один человек. И говорил он очень странно.
В оригинальной дорожке мать горячечно просила извивающегося от боли сына быть потише. Теперь она сама визжала на множество голосов, выкашливая из глотки ошметки звериного рыка. Сын отвечал обезьяньим смехом и криками умирающего осла. Редко из воя просачивались слова, и звучали они как гитарный перебор по голосовым связкам сумасшедшего.
С каждой минутой просмотра мне становилось хуже. И я уже хотел встать, нажать на паузу, просить воды, но вдруг заметил, что сидящие по бокам от меня друзья странно изменились. И сама большая комната Рустика тоже исказилась: опустился потолок, съехались стены, потемнело, воцарился тяжелый смрад. Мы теперь будто были не на высоком этаже новостройки, а под землей, в могиле.
Кассетный магнитофон светил красными глазами, исторгал вопли и рычание. Поскрипывала, качаясь, дверка исполинского шкафа, забитого видеокассетами.
С бешено стучащим сердцем я шагнул к столу, заваленному тарелками с гниющими остатками еды, и заглянул в монитор старого компьютера. Увидел пост канала «Клуба перестроечной чернухи» — под ним сотни комментариев, восторженных, гневных, подбадривающих, со смайликами, сердечками, стикерами. И все их оставил человек, подписанный «Д. Рябцев».
На столе лежал пожелтевший выпуск «Новостей видео» за девяностый год. В него шариковой ручкой было вписано: «Чернее фильма вы в жизни не встречали …»
— Да что происходит! — Я в ужасе заорал, но крик растворился в визге и рычании магнитофона.
Преодолевая отвращение, я схватил покрытую разводами мышку, нашел одно видеоэссе, другое, третье. Нарезку кадров комментировали двое — точнее один и тот же человек, меняющий свой голос с искаженного женского контральто на мужской бас.
Я заорал, перекрикивая магнитофон. И согнутыми пальцами страшно полоснул себя по щекам, загадав проснуться. Под ногти набилось, лицо намокло. Я бросился к висящему в углу пыльному зеркалу, взглянул и увидел…
…Увидел старика.
Я почему-то его знал — это был режиссер Денис Рябцев. В восемьдесят девятом он снимал кино про свое жуткое детство, но деньги кончились, звук остался черновым, фильм не вышел. Тогда Денис Рябцев перебрался в подвал дома в немыслимой глуши, чтобы пересобрать всю звуковую дорожку.
Я отступал от зеркала, а старик, казалось, шел мне навстречу. А потом я споткнулся — подумал, что о скрученный ковер. Но это был не ковер, а два связанных друг с другом мумифицированных тела.
Рядом лежали еще два.
И еще два.
И еще.
Всегда парами.
Я завизжал, упал и пополз к выходу. Блуждающим взглядом напоролся на кресла. В одном сидела остриженная наголо девочка, из ее тусклых глаз подтекало, отвислая нижняя челюсть съехала в сторону, на вывернутых стопах зеленели протертые на пятках носки. Девочка была словно собрана из грязного гипса — настолько застывшим и бледным было ее мертвое тело.
Во втором кресле сидела еще одна девочка — с синими волосами и страшно прямой, как палка, спиной. Лицо девочки распухло, губы вздулись и покрылись черным.
— Что происходит?! — закричал я. — Кто вы все такие?
— Ты такой ненормальный, — едва шевеля черными губами, прошептала девочка. — Воображаешь себя молодым. Называешь нас Тасей и Рустиком, смотришь фильмы, говоришь с нами — и сам же за нас отвечаешь. Посмотри на Юльку, ей очень плохо. Она, может, совсем умерла. Дай, пожалуйста, водички?
Я поднялся и стал пятиться назад.
— Ты видео делаешь — и опять на разные голоса. Оставляешь комментарии и читаешь их вслух. Вынимаешь из шкафа кассету и сам ее себе протягиваешь…
В моей голове будто заработал миксер: тысячи дней и событий крутились в памяти и взбивались в пену. А потом я наткнулся спиной на кого-то жесткого и холодного. Обернулся — и понял, что стою лицом к лицу с безумным зеркальным стариком. Он вздохнул, на стекле проступила влажная клякса, и я уловил запахи нечищеных зубов и просроченной кинопленки «Свема».
«Этого всего не может быть, я в сцене из чернушного перестроечного кино», — подумал я.
А потом старик закричал по-ослиному и ударил меня в лицо зеркальной головой.
— Денис, нормально? — спросила Тася.
— Братух, — Рустик смотрел мне в глаза, на его лысине блестели капельки пота, — ты отрубился во время фильма.
Я потрогал лицо, ссадины кровоточили.
— Все хорошо, — улыбнулась Тася. — Вчера ты, наверное, выпил плохие таблетки и вот. — Она поцеловала меня в щеку распухшими губами. И ее синие волосы пощекотали мне шею.
Ее синие волосы.
Меня придавило правдой. Я будто застрял в отвердевшем кошмаре, затрясся от накатывающего ужаса и вдруг четко понял, что должен сию секунду все изменить.
***
Я шагал, радовался своей потрясающей задумке и млел под летним солнышком. Увидел на заборе ориентировку на исчезнувших супругов — кучерявого усача и чуть-чуть пластиковой длинноволосой блондинки — и искренне пожелал им поскорее найтись.
Я дошел и сразу поделился с друзьями грандиозной идеей организовать киноклуб, чтобы смотреть, писать, анализировать. Рустик заулыбался в пышные усы, пустил ладони в буйные кудри и с завистью ответил: «Да как я сам-то не придумал!» Тася восторженно кивала, и ее бесконечные платиновые волосы разлетались, как полотнища кинотеатральных кулис.
Потом мы развалились в креслах и принялись смотреть кино.
И это была лютая перестроечная чернуха.
1 008 27-07-2024 02:54
Интересное ощущение от прочтения - вроде все составляющие уже много раз где-то встречались (по крайней мере для заядлого читателя всех оттенков тёмного жанра), но сам рассказ замечательно самодостаточен и читается совершено свежо и живо.
Может, как раз всё дело в идеальной каноничности - то есть всё ровно в тех местах, где оно максимально работает и где оно и должно быть в классическом хорошем хоррор-рассказе. Спасибо за историю!
2 Илья В. Аксёнов 21-07-2024 17:55
Такие нестандартные сюжеты освежают литературный ландшафт. Они заставляют задуматься и часто оставляют более глубокое впечатление, чем более традиционные истории.
3 Алексей 20-07-2024 14:53
Кстати, довольно новый и незатасканный сюжет. Пока читал похожее только у Дарьи Странник, где главный герой таким же образом пытался создать себе семью.
Но Госька всё равно лучше. )))