DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

ПАРАНОРМАЛЬНЫЕ ЯВЛЕНИЯ. ПОМЕСТЬЕ ПРИЗРАКОВ

Оксана Ветловская «Третья смена»

Иллюстрация Антонины Крутиковой

Кости лежали прямо на обочине дороги, следовавшей изгибам каменистого русла мелкой реки. Пологий склон по правую сторону, полностью лишенный растительности, изъеденный эрозией, изрытый мелкими оврагами, тоже был полон костей. Тут и там из темного песка и щебня торчали почти целые скелеты — то протягивали к проезжающим по трассе плечевые кости и высовывали изжелта-серые макушки черепов, будто пытаясь вынырнуть на дорогу, то выбирались из-под пластов грунта, будто из-под одеяла, в изогнутых позах, тазовыми костями вперед. Щебень был перемешан с разбитыми досками — обломками гробов. Выше на склоне виднелись несколько старых надгробий, самых стойких, пока не сдавшихся дождям и оползням. Еще дальше склон круто уходил вверх, по-прежнему голый, черный, безжизненный. По обочине трусила здоровенная грязная собака, тащила в зубах человеческую кость.

Елагин остановил машину, достал смартфон и принялся снимать эту сюрреалистическую картину — развороченное кладбище, осыпи мертвого каменистого грунта, раздавленные и расколотые гробы, уставившиеся из-под щебенки черепа, кабыздоха с мослом. Очевидно было, что дождевые воды, размывающие могилы, стекают прямо в реку, а дальше разносятся по всему городу, что проступал впереди в утренней дымке: частный сектор, разбросанный на холмах, за ним скученные кривоватые кубики многоэтажек.

Строго говоря, проблема с кладбищем, сползающим на региональную трассу и через нее в реку, была вне должностных интересов Елагина — его интересовал исключительно завод на другом берегу. Тот был отчетливо виден уже отсюда. Весь черно-серо-коричневый, как простирающаяся кругом отравленная земля, сплошь покрытый столетней пылью и копотью, он выглядел страшно архаичным: его кирпичные цеха по архитектуре напоминали древние склепы и лучше всего смотрелись бы рядом с немногими уцелевшими надгробными памятниками на этом берегу. Рядом возвышались конические иссиня-черные горы — шлаковые отвалы. Эти чудовищные кучи пустой породы высотой метров в пятьдесят, не меньше, вырастали вдоль дороги еще на дальних подъездах к городу; на спутниковых снимках было видно, что терриконы простираются на многие километры, охватывая северную часть города, подобно крепостным валам. Несмотря на дремучий вид, завод работал вовсю, трубы исторгали густой дым, а вода в реке текла самых ядовитых цветов, переливаясь всеми оттенками рыжего, желтого и лилово-фиолетового. Противоположный берег напоминал какую угодно планету Солнечной системы, кроме Земли. Истрескавшаяся темно-серая равнина в желтых и белесых разводах простиралась до заводских стен. Весной ее, по-видимому, полностью затапливали кислотно-радужные воды реки.

Елагин снимал на видео круговую панораму, когда проезжавший мимо грузовик с забрызганными номерами сбавил ход, а водила высунулся из окна и проорал:

— Эй ты, мент! Смотри, покойнички щас тя сцапают! — и заржал.

Вообще-то Елагин был не «мент», хотя его форма государственного инспектора Росприроднадзора в глазах местных жителей могла сойти за полицейскую. Елагин знал, что людей, приезжающих снимать местные «достопримечательности», горожане не любили, хотя зародившийся в последние годы экстремальный туризм наверняка приносил городу какой-то доход. Пресытившиеся красотами отдыхающие ехали сюда поглазеть на жуткие декорации к фильму в жанре постапокалипсиса. Энтузиасты даже пытались снимать здесь малобюджетное кино. У местных вся эта легкомысленная деятельность вызывала раздражение. «Постапокалиптическая» реальность им надоела до смерти в буквальном смысле слова.

Между тем ветер переменился, и дым от завода потянулся к старому кладбищу. В воздухе уже ощущался едкий запах. Пора было садиться в машину, поднимать стекла и поскорее ехать дальше. Когда Елагин взялся за ручку двери, позади громыхнуло и посыпалось. Невольно вздрогнув, он обернулся. Метрах в трех на обочину сполз преизрядный пласт кладбищенской земли, оттуда выкатился почти целый череп. Пустые глазницы тупо уставились на Елагина.

— Ну, чего пялишься? — пробормотал он, залезая в машину.

Дым серой мглой накрыл реку, дорогу, кладбище и северные склоны большой совершенно безлесной горы, которой как нельзя лучше подходило ее старинное, но очевидно пророческое название — Черная Голова, откуда и город стал называться Черноголовском. Насколько Елагину было известно, крупные деревья на Черной Голове вырубили во время войны для нужд завода, остальную растительность добил ядовитый дым, дожди и ветра уничтожили ничем не защищенный почвенный покров, и теперь жизни на этой горе было не больше чем на шлаковых отвалах, и выглядела гора практически так же: черная копоть въелась в камень. Когда Елагин выехал из дымовой завесы, то еще долго чувствовал во рту металлически-едкий привкус.

Все тут было чахлым, еле живым. В самом городе и окрестностях из деревьев росли только хилые кривые березы, как-то притерпевшиеся к химикатам, но уже все в желтых прядях, несмотря на самое начало июля. Даже бурьян на пустырях между домами торчал клочками, перемежаясь проплешинами рыжей земли. На огородах частного сектора что-то тщились выращивать, но растительность на грядках была мелкой, бледной, немощной.

Не требовалось и близко подходить к заводу, чтобы понять: его руководство плевало на все нормативы по выбросам, при плановых проверках предоставляло фиктивные документы, не имеющие никакого отношения к действительности, и, скорее всего, просто хронически отделывалось взятками. Недаром Елагину так неохотно утвердили эту командировку. Елагин отчетливо понимал, каким образом его начальство получает деньги, и это угнетало его куда сильнее низкой зарплаты и вечной нехватки людей для выезда на объекты.

В командировку сюда он буквально напросился. Среди журналистов и блогеров-путешественников давно считалось хорошим тоном периодически публиковать серии жутких фотографий Черноголовска, производя среди своей аудитории некоторое количество умеренного шума, но сами жители провинциального городка настолько смирились со своей судьбой, что не жаловались. Медедобывающий завод был построен больше сотни лет тому назад, и методы выработки металлов и бесконтрольного выброса отходов здесь мало изменились с царских времен. В советские времена положение только усугубилось расширением производства: тогда тут стали производить в придачу к меди серную кислоту, а вопросы экологии никого не волновали. Все ядовитые соединения, что образуются при производстве меди, больше века окуривали город и выпадали с осадками. Дышать отравой здесь привыкали поколениями. Привыкали к неизбежным болезням, привыкали во время выбросов с предприятия запираться по домам. Однако за последний месяц в областной офис Природнадзора несколько раз дозванивались местные жители, говорили, будто что-то черное «летает в воздухе большими хлопьями» и «идет носом и горлом». На проблемы Черноголовска всегда было принято плотно закрывать глаза по тысяче разных причин — от нехватки бюджета до исключительной важности завода для области.

— Ты, Евгений, пока молодой и наивный, — сказал на прощание начальник. — Не остановим мы их. Ну, максимум оштрафуем. С них как с гуся вода.

— Подадим иск о полной остановке, — сказал Елагин. — Или хотя бы на три месяца. Пусть захлебнутся убытками. Чтоб сто раз пожалели, что не провели модернизацию, дешевле бы обошлось. А если еще по уголовной привлечь…

Он был намерен сделать все от него зависящее, чтобы воплотить эти обещания в жизнь.

Его семья уехала из Черноголовска в областной центр в девяностые, когда завод остановился и в городе не осталось работы. Елагин был слишком мал, чтобы помнить переезд и тем более жизнь до него, однако он навсегда запомнил, как спустя десять лет умирала бабушка, с юности работавшая на Черноголовском медедобывающем заводе — выписанная из больницы на руки родных, она истошно кричала днями и ночами, пока опухоли догрызали ее тело, а обезболивающие уже не действовали. Еще через несколько лет точно таким же образом умер отец, тоже работавший на заводе. Затем — младший брат, уже от врожденного порока сердца. Мать несколько лет назад получила инвалидность. У самого Елагина были астма и всякая дрянь помельче вроде склонных к вывихам суставов. Завод был убийцей, у Елагина имелся к нему личный счет.

Дымящие заводские трубы виднелись и с центральной площади города. Та представляла собой истрескавшийся асфальтированный прямоугольник в окружении старых скамеек, сплошь пожелтевших, будто глубокой осенью, газонов и панельных пятиэтажек. В торце прямоугольника стояло кирпичное здание городской администрации.

— То, что у вас мертвецы прямо на трассу вываливаются из гробов, еще не так страшно, — не слишком любезно говорил Елагин чиновнице, которая поначалу придумала десяток поводов, лишь бы не принять его. — И даже то, что воды, которые размывают могилы, стекают в реку, еще полбеды. Страшнее всего то, что любой автомобиль на этом участке может накрыть обвалом. По поводу всего увиденного я вынужден обратиться в прокуратуру.

— Обращайтесь, — вздохнула чиновница, замотанная немолодая дама. — В городском бюджете нет средств на укрепление склона, он слишком протяженный. Еще в годы моего детства там рос лес, деревья держали склон, ничего не обрушалось. А теперь сами видите. Лес вымер, и каждую весну новые овраги и обрушения. А кладбище старое, давно не используется. Там еще когда-то хоронили заключенных и репрессированных, которые во время войны на заводе работали, поэтому столько костей…

— Значит, город ничего с этим делать не собирается, все останется как есть, — мрачно резюмировал Елагин.

— Пока из областного бюджета не выделят средства — да, — ответила чиновница. Ее тусклые кустарно накрашенные глаза смотрели куда-то поверх Елагина. — А реке какая разница. В ней даже половую тряпку не прополоскать — от кислоты кожу на руках стягивает.

— Какая разница, — повторил Елагин. — Ну да. В масштабах всего происходящего — действительно, какая разница… Но вы на склоны, где кладбище, хоть георешетку, хоть сетку какую поставьте, пока там на дороге к истлевшим мертвецам свежие из-за обвала не прибавились. Меня, собственно, интересует вот что. Что у вас за черные хлопья с завода летят? Люди жалуются, что от них из носа течет черное… кровь, что ли?

Чиновница заметно напряглась.

— Черные — не знаю. Гарь, может. Белые хлопья иногда летают, верно. Это цинковые дожди от выбросов, вернее… как снег. Оставляют пятна на одежде, а так — мы привыкли. У детей может кровь носом идти после выбросов, особенно у младенцев. Это тоже, ну… обычное дело. У меня внучка в младшей группе детсада, им вообще запрещено гулять, когда в нашу сторону дымит.

— Обычное дело… — снова повторил за ней Елагин. — Почему вы не уедете отсюда?

— А куда и на что? У меня зарплата ненамного больше, чем у уборщицы. Думаете, всем чиновникам хорошо живется? У меня тут муж похоронен. На новом кладбище. И зять. На заводе работали…

— Ладно. Спасибо, что все-таки уделили время. До свидания.

Когда Елагин вышел из кабинета, то наткнулся на очень живой и чуть ироничный взгляд какого-то парня, разговаривавшего с девушкой-секретарем. Парень с любопытством рассматривал нашивку на рукаве форменной куртки Елагина.

— О-о. К нам едет ревизор, — с выражением процитировал парень. — На завод, что ли, собираетесь?

— А вы там работаете?

— Нет. — Лицо парня исказилось в гримасе отвращения. — Еще чего не хватало. Я вообще не из местных. Ее вот уговариваю, — парень кивнул на девушку-секретаря, — валить отсюда.

— Вы знаете что-нибудь про осадки в виде черных хлопьев? Видели такое? — спросил Елагин у обоих.

Девушка молча покачала головой, глядя в клавиатуру.

— Хлопьев не видел. Я тут другое видел, щас покажу. — Парень полез в рюкзак за фотокамерой. — Наверняка по вашему ведомству. Я в полицию пошел, они меня послали. Сказали, что не их дело, чего тут местные синяки жрут, отчего у них морды такие. Мол, живы, и ладно. Посмотрите, это к вам? Или лучше, ну не знаю, в санэпидемстанцию обратиться…

На маленьком экране фотоаппарата был снимок — какой-то человек на фоне облупленной стены старого здания.

— Это я в зону химического отчуждения ходил. Там прикольные «сталинки» есть, засрано, правда, все, просто капец, но кадры можно сделать удачные. Мы фотопроект делаем — всякая сталкерщина, заброшки.

«На завод бы тебя, лося здоровенного, работать как нормальному мужику, а то все „проекты”», — пронеслась вдруг в сознании мысль; Елагин дернулся, провел рукой по лбу, будто смахивая наваждение, — мысль была совершенно чужая, абсолютно не свойственная его мировоззрению.

— Мужчина какой-то. И что?

— Смотрите, — парень увеличил фотографию. Лицо у человека было темно-коричневое — то ли балаклава надета, то ли…

— Негр, что ли?

«Откуда здесь негры-то? Или экстремальный туризм и до них добрался?»

— Нет. У негров хоть глаза белые, а у этого, смотрите.

Снимок не вытягивал большое увеличение, картинка шла пикселями, но все-таки было видно, что лицо у мужчины вполне европейское, с узким носом и нитевидными губами, и притом полностью темно-красно-коричневое, в неровностях. Темные глаза без зрачков… Он походил на грубо отлитую из какого-то металла статую.

— Это не кукла, — сказал парень. — Живой мужик. Посмотрел на меня и ушел.

— Он в заброшках живет?

— Не знаю. Оттуда давно свалили все. Но какая-то алкашня наверняка и там тусуется…

Зоной химического отчуждения назывались некогда самые красивые кварталы города, бывший центр, выстроенный в начале пятидесятых неподалеку от завода. Когда-то именно в одной из «сталинок» бабушка с дедушкой получили комнату, а затем и квартиру. Кварталы эти в конце концов расселили, потому что их постоянно накрывали выбросы предприятия. Дедушка умер раньше. Мужчины, работавшие на заводе, зачастую не доживали и до сорока пяти лет.

— М-да… Даже не знаю. Может, грим или маска, только зачем…

— Вот и я о том же. А от кислотных дождей и дыма человека может вот так переколбасить?

— Нет. Просто приобретет букет всяких болезней и склеит ласты раньше времени.

— Может, он в речке умылся? — фыркнул парень.

— Ожог кислотой не так выглядит.

Надо будет съездить в зону отчуждения, посмотреть, что там такое, решил Елагин. Все это совсем странно. И еще неизвестно, что такое «черные хлопья» и какое влияние они оказывают на человеческий организм. Возможно, на заводе теперь производят что-то еще, кроме меди и серной кислоты, недаром руководство так исправно дает на лапу проверяющим, чтобы все экологические проверки за эти годы сводились к чистой формальности. Не исключено, в радужной рыже-лиловой речке нынче плавает не только всякая химия и кости покойников, но и радиоактивные отходы. И надо будет пробы взять. Елагин в очередной раз мысленно помянул недобрым словом руководство, отправившее его в эту командировку в одиночку: всюду надо успевать самому.

Когда он вышел на выщербленное плиточное крыльцо администрации, его нагнала девушка-секретарь.

— Подождите! Постойте. Я не хотела при Сане говорить, а то он обязательно полезет куда не надо. А ему лучше поскорее уехать отсюда. Отсюда вообще лучше уезжать, особенно молодым мужчинам. И вы тут не задерживайтесь…

— За несколько дней заводской дым вряд ли мне сильно навредит, — сказал Елагин. И подумал о своей астме.

— Вы про черные хлопья спрашивали. Я сама не видела, но говорят, они летят, когда третья смена работает.

— В смысле?

— Ну, третья смена на заводе. С одиннадцати вечера до семи утра. Хлопья не каждую ночь летят. Но все равно — в это время все стараются не выходить из дома. Чтобы не надышаться, и вообще… Черные хлопья опаснее цинковых. А фото, которое вам Саня показывал… Вы можете смеяться, но… Вы слышали легенду о медном бригадире?

Местный фольклор, подумал Елагин. Наверняка в столь зловещем месте должны водиться легенды под стать, куда ж без них.

— Нет. Расскажите, мне интересно.

— Ну… Я плохо умею рассказывать. Суть в том, что во время Великой Отечественной и после нее на заводе работало очень много заключенных. Политические там, пленные немцы, даже уголовники. Всех согнали. Завод тогда стал первым в стране среди подобных комбинатов. Выпускал больше всего меди. И рассказывают, такие успехи были потому, что заключенные работали круглыми сутками. Быстро умирали, но на их место ставили новых. И был там бригадир, который чуть ли не с плеткой ходил возле рабочих. За любую провинность жестоко наказывал, избивал, убить мог на месте. Он считал, что труд исправляет человека… В шестидесятые на заводе какая-то авария была, бригадир сгорел заживо. Чуть ли не в доменную печь упал. Якобы потом, когда завод в девяностые прекратил работу, призрак этого бригадира стали видеть в городе. Говорят, лицо у него как старая медь.

— Красивая история. Но я уверен, у того мужика из заброшек какое-то заболевание или генетическое отклонение. Мало ли тут подобного! Съезжу в те кварталы, погляжу, что там делается.

— Вы осторожнее. У нас тут люди пропадают. В основном всякие пьяницы, которые никому не нужны, но все равно…

— А полиция?

— Они там купленные все.

— Кем?

— Заводом.

— Не понимаю, при чем тут завод.

— Только никому не говорите, что это я вам рассказала, ладно?..

Очевидно было, что Черноголовск — просто непаханая нива для всех на свете государственных проверок. Как вернусь, первым делом — в прокуратуру, сказал себе Елагин.

Пустынные улицы начинало утюжить послеполуденное июльское солнце. Елагин прошел два квартала от администрации. Народу навстречу попадалось на удивление мало: изредка женщины с сумками да дети. Женщины с опаской косились на невысокого молодого человека в незнакомой им форменной одежде. Мужчин вовсе не было видно. Наверняка все на заводе. Хотя завод в несколько смен работает. Вероятно, отсыпаются после смены…

Елагин зашел в небольшой магазинчик купить бутылку питьевой воды. Типичные провинциальные прилавки: скудный ассортимент, изрядную долю которого составляли разнокалиберные бутылки.

— Небось за выпивкой чаще всего приходят? — спросил Елагин у продавщицы, озадаченно разглядывавшей его форму.

— Какое там, — отмахнулась продавщица, впрочем, охотно поддерживая разговор. — Это раньше нажирались в зюзю, по всем дворам, как свиньи, валялись. Сейчас, кто остался, трезвенниками заделались. Да и мало у нас мужиков теперь, повымерли все.

— На заводе-то работают.

— А, — продавщица махнула рукой. — Эта сволочь будет коптить и тогда, когда тут последний человек сдохнет.

— Слышали что-нибудь про черные хлопья? Или, может, видели?

Продавщица сразу замкнулась. Помолчав, все-таки сказала:

— Сын у меня два года назад надышался этими хлопьями. Четырнадцать лет было. Валандался где-то с приятелями допоздна, говорила ему, домой до одиннадцати вернись. Куда там… До райцентра не довезли. Сказали, прободение язвы желудка. Ну какая у мальчишки-то язва… А приятелей вовсе не нашли. Не знаю, что с ними стало.

Елагин вышел из магазина, хлебнул воды, расстегнул форменную куртку. Солнце выбелило разбитый асфальт и панельные дома. Чистое небо было серебристо-голубым, каким-то звонко-пустым и тоже необитаемым: Елагин только сейчас понял, что еще не видел в Черноголовске и окрестностях ни единой птицы, даже вороны.

«Все сделаю, чтобы извести, — злобно подумал он, садясь в автомобиль и глядя сквозь уже припорошенное тонкой пылью стекло на белесые от солнца дымы завода. — Проверки и штрафы, приостановка за приостановкой».

Он отчетливо понимал, что, конечно же, вряд ли один-единственный госслужащий далеко не самого первого ранга сможет хоть что-то сделать махине завода с огромным финансовым оборотом да еще с отлаженной системой взяток. Всё оспорят в судебном порядке. Их защищает уже один только статус градообразующего предприятия. Но хотя бы попытаться. Хотя бы попытаться…

Инспекция назначена на завтра: о внеплановых проверках завод предупреждают за сутки. Ох и бегают они там сейчас, злорадно подумал Елагин. Лихорадочно затыкают дыры в документации. Хотя, скорее всего, не бегают. Предложат ему взятку, как прочим. Только хрен он возьмет взятку, не на того напали.

А пока можно съездить в зону химического отчуждения, полюбопытствовать, кто и почему там остался.

Панельные дома закончились, вокруг потянулись заборы частного сектора. По большей части покосившиеся, огораживающие лишь островки жухлого бурьяна да голую бесплодную землю, и дома за ними стояли заброшенные. Обитаемых было меньше половины. «Неужели на заводе хватает рабочих рук?» — в очередной раз подумал Елагин. Бросилась в глаза картина: пожилые мужчина с женщиной возятся на огороде, на крыльце сидит старуха в платке. Его родители наверняка тоже вот так копались бы сейчас в огороде, если бы не инвалидность матери и смерть отца. И бабушка еще вполне могла бы жить, ей было бы за восемьдесят…

«Еще не старые, им бы работать и работать, — снова скользнула чужая холодная мысль. — Производство налаживать, страну поднимать, а не с редиской вошкаться».

Елагин сжал руль, чувствуя, как вдоль позвоночника скользят капли холодного пота. Уже второй раз. Что это с ним? Надышался здешней отравленной пыли и речных испарений до галлюцинаций? Отец, помнится, рассказывал, что когда во времена его молодости в Черноголовске после дождей пари`ло, те, кто послабее здоровьем, в обморок падали.

Пустырей становилось больше. Начиналась полоса отчуждения. Мимо мелькали уже совсем развалюхи: провалившиеся внутрь себя гнилые избы, горелые срубы без крыши, просто мешанина бревен и ржавых листов кровельной жести. Дико смотрелись посреди этого запустения отдельные жилые дома с крашеными ставнями, антеннами-тарелками и чахлыми, но аккуратными палисадниками. И ведь люди как-то живут, ходят отсюда на работу, в магазин… По пустырям бегали бездомные собаки. Трупы собак попадались на обочинах. То ли догхантеры постарались, то ли даже псы не выдерживают такой экологии…

Дальше заброшки пошли уже основательные, трехэтажные, с остатками штукатурки и лепнины на фасадах. На самой широкой улице, очевидно бывшей центральной, Елагин остановил машину. Тишина и солнце звенели в ушах. На жаре чуть колыхались редкие, покрытые желтым крапом листья на еще живых многострадальных березах. Много было деревьев мертвых, высохших. Ни мух, ни кузнечиков. Поставив машину на сигнализацию и захватив респиратор, Елагин зашагал посреди пустой улицы, чувствуя себя как во сне. Пусто, светло, кладбищенски тихо. Вот бывшее здание администрации, не чета нынешнему, с высокими окнами, с барельефами рабочих-металлургов над крыльцом-портиком. Вот бывший кинотеатр. Елагин заглянул в одно из зданий и побоялся ступить дальше порога: пол сгнил и частично провалился, не хватало еще ноги переломать. Во дворе почему-то возвышалась здоровенная куча черного шлака, исполинские горы которого Елагин видел возле завода и вдоль трассы. Здесь-то шлак откуда? И главное, зачем? Заглянув во дворы еще нескольких домов, Елагин увидел такие же кучи, и вообще, внимательный взгляд повсюду тут обнаруживал отработанную породу: она была грядами рассыпана вдоль улиц и даже лежала в домах. Спрашивается, на кой черт? Надо будет снова наведаться в администрацию. Вряд ли эта загадочная деятельность велась без их ведома — ведь нужны грузовики, рабочие… Несколько раз Елагину казалось, что он слышит характерный хруст, будто кто-то рядом ходит по рассыпанному шлаку. Но сколько он ни озирался, сколько ни обходил по периметру дома, сколько ни заглядывал в дверные и оконные проемы, — так никого и не увидел.

Улица заканчивалась на берегу реки. Здесь когда-то стали строить набережную, да бросили: началось расселение кварталов. На открытом пространстве особенно заметно было, насколько изъедены асфальт, бетон и каменные ступени: все было в бороздах — следах химической эрозии. Впереди по мелководью лениво струилась разноцветная река. «Речка-говнотечка» — как сказал бы отец. Из шлаковых отвалов в реку десятилетиями стекала «вся таблица Менделеева» (еще одно отцовское выражение): медь, цинк, железо, серная кислота… а еще кадмий, мышьяк, свинец, ртуть. Недаром по берегам вообще ничего не росло.

У самой воды здесь тоже лежали небольшие насыпи пустой породы. Поднявшийся ветер сдунул с них шлейф черной пыли, и Елагин поспешил надеть респиратор. Хотел было уйти, но вдруг заметил у воды лежащего человека.

Мужчина средних лет и, судя по грязной одежде, неопределенного рода занятий, хотел помыть пустые пивные бутылки в рыжей воде (надо же, в городе есть пункт приема стеклотары), но упал навзничь, прямо в кучу шлака. Он сдавленно мычал и делал странные движения конечностями, будто силился освободиться от чего-то. Елагин достал телефон, поднялся на набережную повыше: мобильная связь тут едва пробивалась. «Алкоголик и тунеядец, — вдруг сам собой всплыл откуда-то словесный оборот из советских времен, знакомых Елагину лишь по старым фильмам. — Лучше бы у заводской печи стоял…» Елагин зло мотнул головой. В скорую он дозвониться так и не смог, а когда снова спустился к мужчине, того уже не было. На том месте, где он лежал, тихо сыпалась шуршащими струйками отработанная порода, исчезая в водах реки.

— Что за черт, — пробормотал Елагин.

Бич не мог убежать — шлак был подобен песку, на черной насыпи остались бы следы. Разве что по воде, но Елагин не слышал плеска, пока пытался дозвониться.

— Самому пора врачей вызывать. Санитаров из дурки…

Елагин в сердцах поддал кучу черного песка ногой и замер: под довольно толстым слоем шлака обнаружилась выцветшая кепка бича — именно она, синяя, дурацкая, с ломаным козырьком. Да быть не может, ошибка, просто хлам, похожий обносок…

Елагину сделалось жутко. На тихое журчание реки наложился явственный скрежет и хруст гравия: по сваленным на берегу полутораметровым кучам шлака струился песок, будто кто-то ходил там, хотя кругом, кроме Елагина, не было ни души. К тому же со стороны завода надвигалось облако пыли и дыма — ветер менял направление. Не снимая респиратора, Елагин быстрым шагом направился обратно, к автомобилю. Песчано-гравийный скрежет, будто от множества ног, не унимался. Улица по-прежнему была пуста. Елагин оглядывался на каждом шагу. Окрестности затягивало до странности низко стелющимся дымом, солнце скрылось в грязно-белесой мгле. Елагин перешел почти на бег. В автомобиле его накрыло жесточайшим приступом астмы. Корчась от удушья, он выковыривал застрявший в кармане ингалятор. Наконец-то. Прижал мундштук ингалятора к губам. Ну же — вдох… В дыму совсем близко проступали человеческие фигуры, лица людей были темнее одежды. Что-то заскрежетало совсем рядом с автомобилем. Елагину наконец удалось завести мотор, машина рванулась с места, выбрасывая из-под колес тучи черного песка и мелкого щебня, — но ведь оставлял-то он машину не на шлаке, а на присыпанном преждевременно опавшей листвой асфальте! Или нет?.. Елагин уже ни в чем не был уверен.

Темноликие фигуры маячили в зеркале заднего вида, быстро растворяясь в дыму.

В гостинице Елагин первым делом включил ноутбук и, сам еще толком не отдавая себе отчета, зачем, открыл спутниковые снимки карт «Гугла». Было там нечто важное, на что он не обратил внимания, когда разглядывал эти снимки перед поездкой. Нашел Черноголовск, кликнул на максимальное увеличение. Гостиничный вайфай работал обморочно, подвисал, снимки подгружались очень медленно. Елагин ходил туда-сюда по номеру, где из нового были только пластиковые рамы и кондиционер, а остальное помнило те времена, когда в зоне химического отчуждения еще жили люди. Доски паркета при каждом шаге вдавливались, как клавиши пианино, и скрипели на разные голоса. Что же там было, в старых кварталах? Сейчас Елагину начинало казаться, что он всего-навсего надышался ядовитых выбросов с завода: бредовые картины и словно бы чужие, нашептанные мысли…

Всевидящий спутник сфотографировал черные щупальца небольших шлаковых насыпей, протянувшихся от комбината почти по всем улицам города. Разве что в кварталах панельных многоквартирников их было мало. В частном секторе они всюду тянулись вдоль заборов. Про зону химического отчуждения и говорить нечего. Завод в буквальном смысле держал Черноголовск своими черными конечностями. И возможно, не только его: от чудовищной протяженности терриконов, уходящих вглубь выжженных кислотных лесов, с видными со спутника железнодорожными ветками наверху, по которым увозили шлак, тоже тянулись куда-то во все стороны черные дорожки: ближе к городу их было видно в проплешинах между деревьями, дальше их скрывали сосновые кроны.

Елагин смотрел в окно, нервно щелкая колпачком ручки о столешницу. Из окна, разумеется, открывался вид на заводские трубы. Завтра с утра он отправится на комбинат с проверкой, и многое из здешней чертовщины разъяснится. Наверняка все объясняется просто. Однако выходить гулять по улицам Елагину больше не хотелось. Он самому себе не хотел признаваться, что боится услышать за спиной зловещий скрежет, обернуться и никого не увидеть… Или увидеть человека с неподвижным металлическим лицом.

Несколько раз за ночь Елагин просыпался от приступов удушья, брал ингалятор, подходил к окну, ждал чего-нибудь необычного, но видел лишь яркие огни завода, которые вместе с дымами затмевали полнеба, причем дыма было явно куда больше, чем днем. Сон, поверхностный, выматывающий, был полон каких-то громких докладов об успехах на производстве и бравурных речей: «промышленность — сердце страны, металлургия — ее кровь» — кажется, звучало там среди прочего. «Чего разлегся, иди работай», — сказал ему затем кто-то на ухо, и он проснулся от очередного приступа.

Утром Елагин поехал на завод. От недосыпа слегка знобило. Последние заброшки из зоны химического отчуждения остались позади, теперь вдоль дороги тянулась настоящая пустыня, плоская, рыже-серая, гиблая, которую пересекала смертоносная рыже-лиловая река. Потом начались отвалы. Терриконы были столь огромны, что их сыпучие склоны стали покушаться на территорию самого завода, частично погребя под собой кирпичную ограду с колючей проволокой поверху. Елагин нарочно остановился возле отвалов, вышел из машины. Все же в зоне отчуждения ему определенно что-то примерещилось. Обычный шлам. С учетом того, что меди в руде один процент, шлама остаются тысячи тонн, и куда-то их надо девать. Отвалы, разумеется, безмолвствовали, лишь ветер гонял черную пыль.

Вот и ворота, шлагбаум со знаком «стоп». Вышедшему из будки охраннику Елагин показал удостоверение, чувствуя злой азарт.

Однако уже на въезде на территорию комбината его азарт потух, уступив место озадаченности, даже растерянности. Завод, такой инфернальный издали, при ближайшем рассмотрении оказался обычным провинциальным предприятием и вполне соответствовал своим ежегодным отчетам по выбросам, которые Елагин столь бескомпромиссно определил как фиктивные. Заброшенные цеха. Редкие рабочие. Трубы исправно исторгали дым, это да. Но, опять же, вблизи оказалось, что дымит едва половина.

Директор завода, впрочем, оказался улыбчивым оптимистом с прямоугольным рубленым лицом, идеально смотревшимся бы на старых советских плакатах с ударниками труда. Здесь же были начальник отдела по охране окружающей среды и еще кто-то из руководства.

— Выживаем как можем, — говорил директор, сопровождая Елагина в здание офиса, такое же старое, неказистое и пустоватое, как все прочее вокруг. — Горожане уезжают, работать на производстве никто не хочет, всем подавай банки, айти и торговлю, да и привлечь нечем, честно сказать. Не богато, не престижно. А чтоб за идею работать — перевелись такие.

У директора был необычный низкодребезжащий голос, словно отдававшийся в железное ведро.

«Вот я тебя сейчас выведу на чистую воду, и как раз сделаю это „за идею”», — мрачно подумал Елагин, понемногу свыкаясь с мыслью, что сенсационных разоблачений, похоже, тут не будет, зря он перед своим начальством хорохорился.

Документация завода оказалась в целом в порядке. Разрешение на выбросы, плата за выбросы, источники загрязнения, все в рамках предельно допустимых нормативов… В наличии были все очистные сооружения и фильтры, стояли датчики загрязнения воздуха на трубах. Часть шлака продавалась для производства цемента. Планировалось расширение зоны отчуждения с отселением жителей в новые дома. Все вроде было на месте. И в то же время все было очень странно.

Неужели здесь производится столь впечатляющий объем продукции, что предприятие все последние годы остается одним из первых в своей сфере по области и даже по стране? В такое просто не верилось.

— А мы за идею работаем, — улыбнулся директор в ответ на вопрос. — На совесть.

Прошлись по территории. Елагину показали местную гордость — новую экологически чистую печь для выплавки меди, газы которой сразу поступали в сернокислотный цех.

— Тем не менее население жалуется, и неспроста, — заметил Елагин. — У меня есть данные по недавно взятым пробам воды, воздуха…

— А что вы хотите, — пожал плечами директор. — Эти места бесконтрольно загрязняли весь прошлый век. Так сразу все это никуда не денется, старые шлаковые отвалы еще долго будут отравлять реку, почва еще долго будет нашпигована химикатами. Но вы же понимаете, мы должны продолжать работу. В девяностые, пока завод не действовал, город едва не умер. Знали бы вы, каких трудов стоило возродить производство после развала! Предприятие — оно ведь как живое существо. Главное, чтобы все закрутилось, а дальше завод будет жить своей жизнью. Металлургия — кровь страны…

Елагин вздрогнул. Где-то это он уже слышал. Последние слова директора вывели его из какого-то вязкого оцепенения, что преследовало его с того момента, как он оказался за воротами комбината. Ни во что не хотелось толком вникать, со всем хотелось соглашаться: да, люди молодцы, подняли производство, несмотря ни на что… Может, дело было в жаре: солнце припекало, воздух был вязок и душен. А может… Елагина не оставляло ощущение, будто узкие окна заводских цехов на него смотрят — очень пристально, как-то… оценивающе.

— Люди говорят о каких-то черных хлопьях. А низко стелющийся ядовитый дым я и сам в зоне отчуждения видел.

— Да там неподалеку городская свалка горит, завод тут ни при чем. А черные хлопья — всего лишь местная легенда. Черные хлопья, медный бригадир… Сами места располагают к сочинению страшных небылиц.

Хотелось верить. Казалось, что-то сковывает, усыпляет сознание, будто в мысли вливали некий анестетик. Елагин встряхнул головой и тут увидел валяющийся возле железнодорожного полотна хороший новый ботинок. Рядом с ним — заношенный шлепанец. Чуть дальше — кед и белые проводки наушников.

— Мусор не убрали, — виновато пояснил директор, поймав его взгляд.

«Все-таки надо будет тут учинить более масштабную проверку, — думал Елагин, с трудом стряхивая сонное оцепенение. — Чтоб целая бригада наших ребят приехала и за каждый угол тут заглянула. Что-то тут не так».

«Черные хлопья летят, когда третья смена работает».

Посмотреть бы, как тут ночью дела обстоят.

Эта мысль не отпускала Елагина весь вечер после поездки на завод. Надо было заполнять документы, а он сидел и обдумывал увиденное. Несоответствие производства объемам выпускаемой продукции. Малое количество рабочих. Брошенная обувь возле железнодорожных путей. Постоянное ощущение взгляда. Рабочие, которые косились на начальство и отделывались общими фразами при попытках Елагина заговорить с ними.

Образовавшийся в итоге план был не просто авантюрным, а по-настоящему диким, но Елагин не мог себе позволить уехать отсюда ни с чем.

Ближе к ночи он сложил в рюкзак фотоаппарат, отцовский еще бинокль, который возил с собой во все командировки, фонарик, респиратор. Надел тренировочный костюм и сапоги. Темнело сейчас поздно, около двенадцати. Третья смена в это время уже приступает к работе.

— Уже обратно уезжаете? — спросила его дежурный администратор, открывая запертую на ночь дверь гостиницы. — Вы осторожнее, ночью у нас тут особенно сильные выбросы бывают.

— Я знаю, — ответил Елагин.

В машине он опустил штанины поверх голенищ и обмотал сверху скотчем.

Ночью дорога на завод простиралась будто посреди лунного пейзажа. Чистое небо и еще теплившуюся за горами вечернюю зарю загромождали дымы из всех заводских труб, подсвеченные снизу рыжими и белыми огнями фонарей. Отвалы ночью выглядели как конусы кромешной тьмы.

Возле первого отвала Елагин съехал на обочину, остановился. Дорога тут поворачивала, значит, с пропускного пункта огни автомобиля не были видны из-за этих куч. Дальше он пошел по обочине пешком, опасливо прислушиваясь, но посреди отравленной равнины было мертвенно тихо — так тихо, должно быть, на Луне.

Где-то слева, совсем недалеко, Елагин помнил, террикон упирается в заводское ограждение и частично подминает его под себя. Только там можно пробраться на предприятие.

Елагин включил фонарик: луч побежал по истрескавшейся земле и черным щебнистым склонам. То и дело он останавливался, прислушиваясь, против всех доводов разума боясь услышать характерный скрежет и уговаривая себя, что шлаку ведь не с чего скрежетать самому по себе. Иногда выключал свет, чтобы убедиться: он идет в сторону забора, серевшего впереди узкой лентой; она постепенно приближалась.

Найдя нужное место, Елагин несколько минут собирался с силами. Главное, чтобы, покуда он взбирается на гору шлака и переваливает через засыпанный забор, его не накрыл приступ. Он надел респиратор, чтобы не надышаться пыли. Огромная гора песка и щебня в темноте выглядела зловеще. О таинственном скрежете не думать уже никак не получалось. Вздохнув, Елагин наконец полез по осыпающейся круче. Масса шлака оседала, тянула вниз, ноги проваливались почти по колено. Главное — дышать спокойно, размеренно… просто дышать.

Картина, открывшаяся ему из-за забора, впечатляла. Днем территория комбината выглядела буднично, уныло и довольно безжизненно, сейчас же все сияло ярчайшими огнями фонарей, истошно-белыми и ядовито-рыжими; отовсюду, бурно клубясь, валил дым или пар, окна всех корпусов, в том числе якобы заброшенных, светились, по всем путям двигались вагонетки с рудой или со шлаком, и главное, людей на одном только заводском дворе было куда больше, чем днем Елагин увидел на всем заводе. Что-то грузили, разгружали, контролировали. Елагин достал бинокль. Лица у всех заводчан были темные.

Но куда больше, нежели лица рабочих, внимание Елагина привлекло то, что разворачивалось возле одного из «брошенных» цехов. Там тоже возвышалась гора шлака; рабочие раскапывали ее и доставали оттуда человеческие тела. Людей, очевидно мертвых, они небрежно грузили на маленькие вагонетки, которые постепенно уползали в озаренные светом недра цеха.

— Какого хрена?..

Бинокль скользил в руках, ладони покрылись противным потом. Подступал назойливый сухой кашель — предвестник очередного приступа удушья. Но Елагин не мог оторваться — смотрел и смотрел, загипнотизированный ужасом. Возле цеха возвышалась труба, из нее, густо-черный даже в свете фонарей, какими-то рваными клочьями вылетал странный дым, исчезая в ночном небе. Те самые черные хлопья. Они будто плыли сами по себе, словно даже шевелились, напоминая черных медуз.

И тут Елагин услышал за спиной скрежет. Дернувшись, оглянулся, ожидая увидеть охрану, но позади никого не было. Он снова включил фонарик. Осыпающийся шлак — и никого. Но скрежет повторился, на сей раз ближе. А затем что-то со зверской силой дернуло Елагина вниз за лодыжку. Он сразу провалился в шлак по пояс. Бинокль и фонарик улетели во тьму. Его приглушенный респиратором крик перекрыло утробное дребезжание, будто внутри шлакового отвала ползали гигантские каменные черви. И что-то стремительно затягивало Елагина все глубже, шлак превратился в зыбучие пески. Правую ногу пронзило болью, но этого Елагин уже почти не ощутил, потому что боролся с приступом астмы. Воздух не проходил в сведенные спазмом бронхи, а ингалятор было уже невозможно достать из кармана, Елагина затянуло по самую грудь. Он судорожно заскреб пальцами по шлаку, обдирая ногти, сипя от удушья, и тут новый, сильнейший рывок утащил его вниз, в кромешную тьму. В лицо хлынул черный песок, и сознание померкло.

Что-то тяжелое сдавливало ноги, живот, грудную клетку. Елагин открыл напрочь запорошенные глаза; песок и пыль моментально впились в слизистую тысячей крохотных игл, потекли слезы. Он дышал — тяжело, со свистами и хрипами, но дышал. Прямо от солнечного сплетения вверх уходила освещенная фонарями гора отработанной породы. Видимо, когда он провалился неизвестно куда, респиратор позволил не задохнуться под толщей шлака и не наглотаться песка, а потеря сознания сняла спазм. Осторожно поводя плечами, Елагин понемногу выбрался из-под сыпучего завала. Рядом зазвучали голоса:

— Вон еще один.

— Грузим.

Прежде чем Елагин успел сообразить, куда же именно его неведомым образом занесло, он инстинктивно прикрыл глаза, притворяясь не то потерявшим сознание, не то мертвым. Его грубо схватили за руки и за ноги, раскачали и швырнули на что-то жесткое. От удара грудной клеткой снова стало не хватать воздуха, опять начинался приступ. Елагин терпел изо всех сил, чтобы только не шевельнуться и не выдать себя. Вдох, ну же… Вдох. Он лежал на вагонетке в груде породы. Состав уже тронулся. Елагин осторожно огляделся: прямо впереди зияли ворота цеха — нет, это был вовсе не цех, а въезд в тоннель, ведущий под землю, и вагонетки катились именно туда. Елагин сел, сдернул респиратор, с усилием вдохнул аэрозоль из ингалятора. На вагонетках впереди лежали люди, и некоторые из них шевелились, приходя в себя. Вагонетки бодро катились под уклон, затем стали замедлять ход. Кругом были бетонные стены, напоминавшие тоннель метро.

«Если я выберусь отсюда, это чертово место прогремит на весь мир. Преступление века, какой-то концлагерь». Елагин силился собраться с мыслями. Как и днем по приезде на завод, это получалось с превеликим трудом, словно что-то притупляло сознание.

Впереди сиял яркий свет и слышались голоса. Что бы там ни происходило, приезжать туда на вагонетке, как прочие, Елагин не хотел. Он перевалился за борт, упал на деревянный настил. Полежал, немного пришел в себя. Повернуть назад, бежать? Он уже видел достаточно. Правда, ничего не успел снять, фотоаппарат и телефон остались в рюкзаке, а тот где-то среди шлаковых завалов. Поверят ли ему на слово? Или признают невменяемым? Слишком уж неправдоподобно все это… И Елагин пополз вперед.

Люди с темными лицами разгружали вагонетки — просто опрокидывали их над полной синеватого сияния и светящегося дыма пропастью. Тоннель заканчивался, дальше начинались многоярусные решетчатые конструкции, сквозь них было видно, что внизу находится нечто вроде металлургической печи, и люди падают прямиком в ее загрузочное окно, туда, куда обычно забрасывают измельченную свежую породу. Только оттуда не исходило жара, лишь неестественное синеватое сияние, не имеющее ничего общего с обычным огнем. Многие люди к этому моменту уже приходили в сознание. Они вопили и размахивали руками, исчезая в жерле печи; оттуда, из глубины, беспрерывно доносились истошные крики. Вверх от печи уходил толстый газоотвод, и в нем что-то беспрерывно гудело, билось о его стенки. Ниже был виден разливочный желоб, по которому обычно течет расплавленный, очищенный от шлака металл, желтый, огненный. Здесь же по желобу в разливочные ковши стекала некая светящаяся голубовато-белая субстанция. Ковши уходили еще ниже и разливали странный материал в заготовки в форме человеческих тел. Эти заготовки уезжали на конвейере куда-то дальше, в цеха, расположенные еще глубже под землей.

Елагин мог только смотреть. Он не понимал, что видит. Сознание отказывалось воспринимать все происходящее кругом. Понимал он лишь то, что без фотографий ему точно никто не поверит. Да и с фотографиями, пожалуй, тоже…

— Еще один выполз, — прозвучало неподалеку. Голос был человеческий, но какой-то жестяной, будто тот, кто произнес эти слова, говорил в пустую консервную банку.

— Грузим, — бесстрастно откликнулся второй похожий голос.

Позади стояли двое темноликих людей: теперь, вблизи, было ясно видно, что их зернистые лица явно отлиты из какого-то темного металла. Впрочем, их рты двигались, а руки, приподнявшие Елагина за плечи, были очень горячими, просто обжигающими.

— Стойте! — орал Елагин, пока его тащили к загрузочному жерлу печи. — Вы не имеете права! Я государственный инспектор! Приехал сюда с проверкой! Меня будут искать! Это уголовное преступление! Позовите сюда вашего директора!

Двое с железными лицами молча переглянулись и потащили Елагина куда-то в другую сторону. Его ноги волочились по скрипучим решеткам настила, потом по металлическим ступеням. Одна нога болела, едва сгибалась в колене, была явно вывихнута или сломана. Не убежать.

Перед тем как швырнуть в какую-то каморку, его обыскали.

— Ингалятор оставьте, — сказал Елагин. — И удостоверение.

Последнее у него, впрочем, забрали. Почти на полчаса его оставили запертым в душной тьме. Наверху что-то надсадно гудело, пол дрожал от работы гигантских заводских механизмов вокруг. На некоторое время Елагин впал в мутное полузабытье; чувство реальности сдалось окончательно.

— …может, его все-таки на переплавку?

Елагин открыл глаза. В дверном проеме на фоне синевато мерцающих паров стоял директор, еще какие-то виденные днем работники заводской администрации и железноликие люди.

— Не спешите, — ответил директор. — Вот скажите-ка, вы видели когда-нибудь чиновника, готового рисковать жизнью ради народа? Работающего ради идеи? Небывальщина, верно? А ведь он перед вами. Если пустим на переплавку, только испортим первоклассное изделие. Да, он не нашей породы, но дело свое делает на совесть. Вон, даже ночью сюда пошел. Редкая птица в своей среде.

— Он слишком много видел.

— Да кто ему поверит? — резонно возразил директор.

— Что здесь происходит? — с трудом спросил Елагин.

— Переплавка бракованных изделий. Тунеядцев, алкоголиков, бездельников и прочих. Всех, кто не желает работать на совесть, несмотря на то, что вполне способен. Изгоняем все дурное, слабое, порченое, переплавляем личность. Нашему заводу нужно много хороших рабочих. Очень много. Объем производства растет.

— Не проще ли поднять подчиненным зарплату? — прохрипел Елагин. — На достойный заработок к вам со всей области побегут…

— Люди слабы, быстро изнашиваются на производстве. А нам нужны очень крепкие работники.

Елагин только сейчас осознал, какие именно детали в облике директора его сознание прежде отсеивало как незначительные, как шлак, но на самом деле именно они были важнее всего. Советский орден Трудового Красного Знамени на пиджаке — при первом визите на завод Елагину подумалось, что это просто забавная причуда директора или, возможно, семейная реликвия… Странная застывшая мимика. И наконец, голос.

— Продвижение по службе, да? — пробормотал Елагин.

Директор его понял. Развел руками:

— Этот завод для меня как живое существо. Он хочет жить, хочет процветать. Как в лучшие свои времена. Он доверяет мне, знает, что я не предам, не брошу, как все те, кто бежал отсюда после развала Союза…

— Посмотрите, что вокруг вашего завода делается, — огрызнулся Елагин.

— Горная промышленность по своей сути хищник, завоеватель. Что-то приходится приносить ей в жертву.

Елагин помолчал.

— В вашем случае жертва тоже неизбежна, — продолжил директор. — Либо вы пожертвуете своими принципами, либо пожертвуете не то чтобы жизнью… скорее личностью.

— Я вас не понимаю.

— Либо вы навсегда забудете то, что видели здесь, либо вас придется пустить на переплавку.

Елагин снова замолчал. За пределами этого завода, этого полумертвого города, долины с убитой природой, выжженных кислотными дождями черных гор есть прекрасные места, есть пока еще нетронутые леса… Как же ему сейчас хотелось там оказаться!

— Считайте, что я даю вам взятку, — сказал директор. — Ваша взятка — ваша личность в ее нынешнем виде. Ваше «я», ваша память, ваши мечты и стремления. Разумеется, как и о любой взятке, о ней стоит молчать.

Елагин, помедлив, кивнул. Что ж, и для него нашлась такая взятка, от которой он не мог отказаться.

Комментариев: 2 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии без модерации.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 008 22-05-2024 20:06

    Начало шикарное. Сначала думаешь, что описано какое-то постапокалиптическое пространство, а потом понимаешь, что это суровые реалии, которые вполне себе можно встретить на родных просторах )))

    Вся атмосфера (во всех смыслах) здорово передана, в нужное настроение погружаешься полностью и к финалу тебя выводят вполне органично. Смысл рассказа необычный, можно даже подискутировать на эту тему ))

    P. S.: Ощущение, что в ранее прочитанной версии (вроде в сборнике) был несколько другой финал, но, возможно, меня просто глючит )

    Учитываю...
  • 2 Алексей 21-05-2024 16:16

    Фирменный стиль Оксаны Ветловской - прекрасное описание суровых реалий нашей страны. Это почище любых ужасов будет. Сами потусторонние вещи идут лишь фоном.

    Больше всего меня зацепила "Земля медузы". Но и остальное творчество тоже на уровне.

    Отличный рассказ.

    Учитываю...