DARKER

онлайн журнал ужасов и мистики

Ты - ТВАРЬ: Ужас русской философии

Люди, изучающие какую-либо форму духовной культуры, всегда знают, что есть предмет их занятий. Вы могли бы представить учёного, не знающего, что есть его наука, или теолога, не знающего, что есть религия или, например, политолога, не знающего, что есть политика? Даже если предметная область какой-либо сферы духовной культуры не ясна изначально, то определение приходит в процессе изучения и углубления.

Ровно наоборот дела обстоят в философии. Чем сильнее углубляешься в знании, тем сильнее тебя одолевает мрак незнания. Знания здесь противоположны ясности, ибо в глубине философии царит непроглядный мрак неизвестности, поглощающий любые крупицы знаний, добытых, например, в ходе логических умозаключений. Сущность философии непосредственно связана с её началом, и эта связь –– неразрешимая и вечная проблема. То есть любая попытка эпистемологической [1] формализации философии такова – грубо говоря, познание её сути неизбежно приводит нас к вопросу о её начале. Как было сказано, этот вопрос неразрешим.

На каждом историческом этапе выдвигались свои мысли о начале философии. В культурно-философском дискурсе Античности началом философии считалось удивление. Созерцая бытие, человек преисполнялся высшим эстетическим восторгом. Средневековая философия зиждилась на познании. Каково бытие? Как его познать, и познаваемо ли оно вообще? На пути таких мыслей рождался скепсис — сомнения, которые в те времена также входили в круг начала философии. В XIX веке на орбиту мысли о начале философии выходит страдание – дискурс, выходящий из учения Ф. Ницше, А. Шопенгауэра, С. Кьеркегора и менее известного, но, пожалуй, самого значимого для меня, Филипа Майнлендера. Отчаяние, боль, тоска, аморальность жизни – неотъемлемые составляющие начала философии. В современном же мире, ввиду отсутствия философского вектора и маргинализации философии как таковой, вопрос о её начале не имеет общепринятой установки. Я нахожу интересным концепт Юджина Такера. Философия лишена начала. Эта мысль порождает в философе тревожное чувство незаконченности. Невозможно отречься от начала философии и, как ни в чём ни бывало, развивать мысль дальше, как невозможно построить дом без фундамента. Это не та дорога, с которой можно свернуть и посвятить себя иным духовным изысканиям. И такая неразрешённость приводит к тому, что философ постоянно испытывает на себе мрачный безликий взгляд ужаса философии. У философии нет начала и не будет конца, есть только безликий ужас, взирающий на мыслителя. В прочем, если вас интересуют беседы о Такере, дайте знать в комментариях.

Вышеприведённые периоды и их особенности не применимы в строгом смысле к русской философии. Но что же у нас? Что есть начало отечественной философии? Ильин говорил: «Жизнь есть страдание, ведущее к мудрости, а философия есть мудрость, рожденная страданием». Но чтобы не столкнуться с противоречием – ведь уже было сказано, что русская философия не входит в общем смысле в западноевропейскую классификацию и периодизацию –– важно внести конкретику. Стоит задать себе вопросы: «Если начало русской философии – это страдание, то что есть начало страдания?», или «Где искать причину страдания?», или, скажем, «Что есть страдание?» Но такие интенции способны завести нас в непроглядные дебри субъективных трактовок понятий и отождествить начало русской философии с неким психологическим комплексом.

Здесь мы, конечно, вступаем на очень зыбкую почву субъективных предпочтений и трактовок и рискуем выдать за начало философии какой-нибудь психологический комплекс. Этого стоит избегать. С другой стороны, в труде «Идейные течения древнерусской мысли» (авторы М. Н. Громов и В. В. Мильков») выдвигается интересный и важный для нашей беседы тезис: «Отечественную философию во многом можно считать философией страдания и сострадания, идущей тяжким путем Иова Многотерпеливого. Если из русской философии убрать ее высокий нравственный тонус, эмоциональную взволнованность, стремление пропустить проблемы бытия через горнило собственных переживаний — мы потеряем едва ли не самую сущностную ее характеристику».

Именно образ Иова – страдающего праведника – ставший нарицательным концептом для русской философии, позволяет нам внести понятие «эсхатологическая тревога» в качестве начала русской философии. В данном контексте прилагательное «эсхатологический» не является религиозным; эсхатологическая тревога –– это философское мироощущение.

Существование философии как таковой во многом возможно благодаря её роли в поиске бытийного первоначала, в котором оно осмысляется по-своему. В поисках сущего русская философия уходит в чернейшие бездны экзистенциальности. Разумеется, такое погружение не может быть безэмоциональным.

Конечно, ощущение эсхатологической тревоги присуще каждому смертному. Ощущение смертности и неотвратимости конца – сугубо антропологические чувства. Но именно в русской философии они стали центробежной силой, её смутным началом, сутью её существа. О русской тревоге говорил и религиозный философ В. Ф. Эрн в книге о Григории Сковороде: «Тревожность мысли Гоголя, Соловьева и особенно Достоевского – непревзойденной вершины нашего самосознания – совершенно нова для современной Европы. Эта специфическая русская тревога в своих высших явлениях ощущает с силою исторический ход времени, эпох, сознает страннический, переходный и преходящий характер всей земли». Среди философов, обративших внимание на такую особенность русской философии, были и Розанов, Зеньковский, Бердяев. Последний ставил в один ряд «русскую тревогу» и «русское искание». Анализируя гоголевское возвращение к церковности, Зеньковский пишет: «В русской интеллигенции осталась, как мы видели, одна черта — из былого церковного сознания — мы назвали ее «теургической идеей. «Теургическое беспокойство» держало мысль и совесть на высоте историософского универсализма».

Всепоглощающее чувство экзистенциальной тревоги в русской культуре перешло на метауровень. В наименованиях различных, но с одинаковой чувствованием, оно встречается у А. П. Чехова с его всепоглощающей тоской, М. П. Арцыбашева с его апокалиптическими картинами («Под солнцем»), Леонида Андреева с его ужасами души, в горестных и тяжелых романах Андрея Платонова («Горе во мне живет как вещество» [Цитата из романа «Чевенгур»]).

Апогея в изложении эсхатологической тревоги достиг Николай Гоголь. В его творчестве это чувство обострилось до уровня эсхатологического ужаса. Мочульский говорил, что Н. В. Гоголь всю жизнь был гоним страхом смерти, а также: «Гоголь увидел мир sub specie mortis»[2]. Чувство, преследовавшее Гоголя, причастно к созданию художественной философии смерти. Это помутнённое и пугающее ощущение реальности, столь тёмное и непроглядное, что никакой анализ писем и творчества писателя не помогут в его разгадке.

В не меньшей степени эсхатологический ужас воплотился в творчестве Константина Леонтьева. Древний ужас, как писал С. Н. Булгаков, сторожил и объемлил его душу. Мысль Булгакова находит отклик и у Бердяева : «Он не переживал в глубине близости Бога и человека, Бога и мира. Он всегда испытывал ужас тварности». Эта форма эсхатологической тревоги особенно важна для нас, поскольку в ней, возможно, в ней находится начало русской философии. Человек осознал себя тварью – чем-то сотворённым, ощутил, что несёт в себе имманентную темноту, что, разрастаясь, подогревает в нём ужас и страх перед концом времён и концом личности. Эта неразрешимая трагичность и стало началом философии в русской традиции. Человек, подобно Иов Многотерпеливому, верит, что за муками и лишениями приходит спасение, но страданиям нет конца в земной юдоли. А самая тяжёлая мука – ужас тварности, наполняющее жизнь человека смутным страхом. Пожалуй, ни одно наименование эсхатологической тревоги не может быть столь точным концептом для сугубо русской философии

Таким образом, человеческое существование преисполнено трагедии смерти, которая есть главный исток зла. В связи с этим выделяются два исхода: пассивное смирение с неизбежной смертью или активное сопротивление ей и победа. Многие русские философы и писатели рассматривали эсхатологию — как минимум А. С. Пушкин. И основной эсхатологический мотив в русской мысли связан с идеей конечности, неизбежности смерти. «Ужас гибели» и «ужас тварности» — вот тот психометафизический комплекс, форма эсхатологической тревоги, которые составляют основу философии России.

Русская философская мысль отличается от учений Античности и Западной Европы тем, что ужас есть не только перед небытием, но и перед самим бытием. Причем в последнем он воплощается в форме тоски или, наоборот, удивления. Иными словами, русский эсхатологический ужас выходит за рамки религии и смерти и переносится на сущее. И литература, будучи одной из форм философии, как раз занимается экзистенциальным исследованием эсхатологии.

А теперь, подойдите к зеркалу и приглядитесь в отражение. Кто вы? Тварь дрожащая или…?

Сноски

[1] Эпистемеология — философско-методологическая дисциплина, в которой исследуется знание как таковое, его строение, структура, функционирование и развитие. Традиционно отождествляется с теорией познания.

[2] Sub specie mortis - (лат.) с точки зрения смерти. Видоизмененное крылатое латинское выражение Sub specie aeternitatis - с точки зрения вечности.

Комментариев: 5 RSS

Оставьте комментарий!
  • Анон
  • Юзер

Используйте, пожалуйста, нормальные имена и ники.
Войдите на сайт, если Вы уже зарегистрированы, или пройдите регистрацию-подписку на "DARKER", чтобы оставлять комментарии не анонимно.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

  • 1 Дмитрий 26-10-2021 14:48

    Здравствуйте, Баязид. Спасибо за статью. Интересуют беседы о Юджине Такере.

    Мне кажется, в ваших размышлениях о начале русской философии, о её движущей силе есть натяжка. Начало её, может, и лежит в "эсхатологической тревоге", но трагедия смерти неменьше, чем русских философов и писателей, беспокоила и античных, и западноевропейских, да и прочих мыслителей по всему миру и во все времена (если не вдаваться в подробную детализацию). То есть, вряд ли это уникальная черта именно русской философии. Ещё бы стоило добавить (а вы, как будто, незаметили этот момент), что русская философия всегда (ну или, может, почти всегда) сводится к богоискательству, к концепту Бога в принципе. Потрясённый ужасом экзистенциальной бездны, открывшейся его пытливому бескомпромиссному взгляду, русский философ начинает искать пути спасения от неё и всегда находит, хотя бы надежду на спасение, в Боге. И в этом смысле некоторые западные "пессимистичные" философы гораздо последовательнее, смелее. Петер Цапффе, упомянутый вами Майнлендер, Томас Лиготти, например, дошли до той крайности мрачности и ужаса, до которой, кажется, никто из русских философов не доходил (отступая в спасительную нишу религиозности). В связи с этим вопрос: есть ли в русской философии что-то подобное, окончательно "пессимистичное", антивитальное, без шансов на спасение?

    "Русская философская мысль отличается от учений Античности и Западной Европы тем, что ужас есть не только перед небытием, но и перед самим бытием". Вот с этим тоже не могу согласиться. В "Заговоре против человечества" Лиготти хватает примеров ужаса перед бытиём в западноевропейской мысли. Даже у древних греков он был и выражался, например, в страхе перед "завистью богов".

    И ещё такой вопрос: не подскажете, что можно почитать в переводе на русский из Майнлендера? (Вроде как относительно недавно ещё ничего не было, но вдруг появилось?)

    Спасибо.

    Учитываю...
    • 2 Баязид Рзаев 29-10-2021 02:45

      Дмитрий, здравствуйте. Благодарю за фидбек и развёрнутый ответ, для меня это очень важно.

      Здесь стоит рассматривать эсхатологическую тревогу не как один из тезисов/пунктов/мыслей той или иной философской школы, а именно, как её начало. Несомненно, эсхатологическая тревога проявлялась и в других философских школах, но именно как начало(!), как суть, как сущность философии, она воплощается конкретно в русской философии. Начало и сущность античной философии - удивление. Так видели, как минимум, Аристотель и Платон. Это состояние вечного взгляда в сущее мира, где самое удивительное обнаруживается не в том, что вещи наделены теми или иными свойствами, не в том, что те или иные события происходят в мире, а именно в наличествовании вещей и ситуаций.

      Я не пропускал момент с богоискательством. Я просто не могу взять на себя смелость свести русскую философию исключительно к богоискательству и концептуализации бога. Собственно, никто, более-менее вовлечённый в философский дискурс, и не даст вам такой оценки. Это сложная дискуссионная тема, требующая строгой и последовательной аргументации и конкретики.

      Вы говорите: "Потрясённый ужасом экзистенциальной бездны, открывшейся его пытливому бескомпромиссному взгляду, русский философ начинает искать пути спасения от неё и всегда находит, хотя бы надежду на спасение, в Боге." Это резко неверное суждение, Дмитрий. Такого нет даже у Соловьёва. Русская философия (будь она в философских сочинениях или в прозе) сама по себе экзистенциальна: то есть сообразна с тем, что вы называете погружением в бездну. Религиозность философии не тождественна поиску бога, спасения и побегу от ужаса. Чаще - наоборот. Как ​минимум, уже упомянутый Леонтьев при всей своей религиозности не заходил на вектор богоискательства и поиска спасения, а просто осознавал в ужас тварности - форма зависимости, слабости и бесконтрольности над своим бытием. Потому, вместо "богоискательства" я выбрал концепт Громова об Иове Многострадальном.

      Мне немного не понятен пафос состязательности ("Петер Цапффе, упомянутый вами Майнлендер, Томас Лиготти, например, дошли до той крайности мрачности и ужаса, до которой, кажется, никто из русских философов не доходил"/ "И в этом смысле некоторые западные "пессимистичные" философы гораздо последовательнее, смелее"). Учитывая то, что русская философия в лице Розанова, Шестова, Достоевского, Толстого и Набокова вдохновляла, как минимум Чорана и Лиготти, выстраивать оппозиционные отношения между ней и западными пессимистами крайне не рационально, тем более - измерять их иммерсивность в пессимизм. Ужас - это не приоритетная позиция западных пессимистов. Потому вопрос о глубине в таких координатах мне кажется странным.

      Теперь о Лиготти. При всей своей любви к нему, надо признать, что он больше литератор, а не философ, а его труд - это больше исследование, а не философское изложение. В западной культуре, в отличие от отечественной, писатель и философ имеют чёткое разграничение. Но если вы читали внимательно этот труд, то должны, как минимум, помнить, что Лиготти находил точки соприкосновения и расхождения между методами Цапффе и Толстого. Какая основная идея "Заговора"? Если кратко: сознание - это рабство, страдание и самообман - формы заговора против человеческой расы. Примерно на сто лет раньше Шестов уже говорил об этом, обозревая "данность": изначально, при своем появлении человек испытал ужас перед тем, что ему открылось, перед данностью. Окружавшее человека было для него страшным, пугало своей непредсказуемостью, своим хаосом. Человеку нужно было как-то устраиваться среди этого хаоса, поэтому-то человек подчинился разуму, который предложил человеку вместо хаоса мир возможного и невозможного. С тех пор человек живет хоть и в устроенном и упорядоченном мире, но в рабстве у сознания. К слову философия Шестова вдохновляла Чорана (Сиорана), который, в свою очередь, вдохновлял Лиготти.

      Учитываю...
      • 3 Дмитрий 03-11-2021 10:14

        Баязид Рзаев, спасибо за развёрнутый комментарий.

        Признаюсь, я не настолько хорошо владею материалом, чтобы, не то что спорить, но даже выдавать какие-то суждения без оговорки "мне кажется", поскольку не занимаюсь философией профессионально. Поэтому о богоискательстве в русской философии рассуждать не стану. Возможно, я неверно выразился, и это вообще не то слово. Просто у меня сложилось общее впечатление на основе знакомства с темой (не слишком глубокого, конечно), что русские философы, мыслители, писатели (опять же не все, пожалуй, но наиболее представительные), когда подходят слишком близко к краю, за которым полная безнадёга, всё же находят какой-то спасительный обнадёживающий фактор, осмысление и принятие которого делает существование по райней мере сносным и/или небессмысленным.

        Пафос состязательности - это недоразумение. У меня не было намерения русских и западных философов противопоставлять, чтобы померять их пессимизмами. Просто, если грубо сказать, у западных я находил вполне конкретные заключения в духе "жизнь - ошибка, жить не стоит", вплоть до "нам всем стоит выпилиться" (это не цитаты, если что). А у русских такого не встречал.

        Лиготти, конечно, не считается профессиональным философом, да и сам себя таковым не считает (читал в каком-то интервью). Но почему бы, обсуждая философские вопросы, не черпать фактуру из его довольно обширного исследования? (Не подумайте только, что я настолько проникся "Заговором", что ничего иного и знать не желаю. Далеко не всё в нём я принимаю и не со всем согласен.) Сейчас навскидку помню только, что Лиготти в "Заговоре" говорил о Толстом, что он (кажется, на третьем десятке лет жизни) пришёл к выводам, близким к выводам Цаппфе, дошёл до отчаяния и даже помышлял о самоубийстве (Лиготти приводил цитаты из его дневников), но потом отошёл от этого края, образно говоря. Т.е. Толстой, скажем так, переизобрёл для себя некий высокий (т.е. не эгоистичный, не сугубо субъективный) смысл жить, чтобы не умирать (чего бы от него потребовала присущая ему интеллектуальная честность перед собой). Ну, во всяком случае, я так понял мысль Лиготти. И мне кажется, что это такое общее решение проблемы у многих. И я не считаю, что это свидетельствует о том, что у кого-то "пессимизм" более "трушный" (как норвежский блэк метал, например -)). Просто, ну есть такое вот... совершенно безоценочно. Кстати, вот Лиготти, в "Заговоре" делит "пессимизмы" на "трушные" и "попсовые". Мне кажется, он весьма пристрастен к этому вопросу, хотя и пытается сдеживаться.

        Учитываю...
        • 4 Баязид Рзаев 04-11-2021 02:43

          Дмитрий, Вам как раз желательно уточнять и писать «Мне кажется», потому что это немного освобождает вас от требований к аргументации. smile

          Ладно, постараюсь объяснить понятнее. В философии редко кто прям открыто так заключит: «Нам всем стоит выпилиться» или «Жизнь - ошибка, жить не стоит». Это не та область, где можно колом вставить тему или вывод. Всё куда сложнее. У того же Майнлендера или Шопенгауэра, или Цапффе нет открытых выводов. Тут действует такой закон: если пришёл к выводу, значит можно сворачивать весь свой дискурс и молча уйти в небытие. Очервивеют темы и круг вопросов, как правило, исследователи и они же дают свою трактовку и толкование тех или иных тезисов. И тут мы сталкиваемся с вопросом о субъективности, которая, кстати, очень свойственная и Лиготти. Зачастую фундаментальные темы и проблемы какого-либо философа спрятаны так глубоко, что извлечение и рассмотрение их дают почву для споров на триста лет вперёд. Исследователи спорят, полемизируют, обижаются, кидаются шапкам. А толку?

          Мне кажется, что остовом ваших взглядов служит именно труд Лиготти. Это, несомненно, хорошо и не порицается. Но надо понимать, что это не мысли философов, а выводы самого Лиготти, которые, что уж греха таить, могут быть притянутыми за уши. Более того, он не сильно вступает с в полемику с этими философами, не критикует их, а просто сопоставляет их взгляды на тот или иной вопрос, а потом уже, на основании сделанного вывода, формулирует аргументы для заданной темы. Например, те же «не-труЪшные пессимисты», которых он якобы уличает, могут быть и не пессимистами вовсе в более широком понимании. И критика Лиготти выглядит как борьба с ветряными мельницами. Проще говоря, «Заговор» –– это, прежде всего, хороший исследовательский труд, основанный на личных умозрениях автора; беспристрастность и патетика здесь – абсолютно нормальное явление. По сути, это труд уровня трёхтомника Такера, однако последний более сдержан в своих институциях.

          Я советую вам почитать упомянутых Лиготти философов, попробовать рассудить и вникнуть в их философемы самому. Возможно, ваши выводы с разойдутся с Лиготти. Я, например, не согласен с его конспектным рассмотрением Шопенгауэра и Цапффе. То есть мой посыл в том, что, помимо выводов, милостиво предоставленных исследователями на блюдечке, стоит «поразмять мысли» и самому. Это прекрасный опыт. В следующем абзаце я приведу пример моего несогласия с одним из утверждений Лиготти smile

          Мысль Лиготти о Толстом была такова, что последний, казалось бы, предал любителей мрака, ушёл через заднюю дверь. Но попытки пережить бессмысленность жизни оборачиваются проигрышем. Обратите внимание на приведённые Толстым 4 варианта выхода из ситуации. Ни один из них не предполагает позитивность и поиск чего-то обнадёживающего. Во всех содержится модус «бессмысленность жизни», заострите внимание на третьем пункте: «Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах». Лиготти пишет: «И после того, как он стал думать не умом, а существом, он обнаружил для себя путь к выздоровлению, и спасся от ужаса и самоубийства. Чуть позже, однако, разум Толстого вновь заработал, и он опять впал в кризис». Лиготти закрепляет за Толстым образ позитивного литератора (!), однако, мы с вами помним, что западной традиции между литературой и философией в западной традиции проходит водораздел, в отечественной философии не так. Вот теперь излагаю несогласие с Лиготти. В качестве примера позитива Толстого он берёт «Смерть Ивана Ильича». Какой уж тут позитив? Это довольно мрачное произведение о медленном угасании и смерти от онкологии. Вся повесть преисполнена ужасом и торжеством смерти, ещё живому больному человеку говорят «Тебе не видно - он мертвый человек, посмотри его глаза. Нет света». А маленький проблеск в ней - лишь галлюцинаторный бред. Знаменитый советский хирург Лидский говорил о повести следующее: «Каждый врач любой специальности должен внимательнейшим образом прочитать этот рассказ, сильнее которого нет в мировой литературе на эту тему, и перед ним раскроются те бездны ужаса и сомнений, которые переживают раковые больные». Вот, пожалуйста, яркий пример, когда можно вставить контраргумент исследователю. smile

          Второе, надо отойти от уравнения «пессимизм = уход в бездну; и, чем мрачнее пессимизм, тем глубже в бездну» или «уход от бездны = поиск последней надежды». Это довольно радикальная и я бы даже сказал: популистская парабола. И тот же Бенатар совсем не излагает форму безнадёги, но является радикальным антинаталистом.

          Нам важно соблюдать категориальность и даже категоричность мысли. Чтобы говорить о бездне/безнадёге, важно установить уровень их контекстуальной синонимичности и само определение «бездности». И, что не менее важно для нашего разговора, понять, что же это такое. Если говорить именно о безнадёге как о нулевой ситуации и онтологической темноты, то уж кто-кто, а русские философы и литераторы переходили в этом вопросе все черты и погружались в самые дебри этой бездны. Взять того же Батюшкова, который писал Жуковскому: «С рождения я имел на душе черное пятно, которое росло с летами и чуть было не зачернило всю душу!» и который в итоге-то сошёл с ума. Вы также можете обратиться к философии уже упомянутого Шестова. В частности я советую обратить внимание на сборник «Философия трагедии» и «Апофеоз беспочвенности». Также советую ознакомиться со сборником Бердяева «Трагедия и обыденность», ну и, конечно же, что-нибудь из Константина Леонтьева. Эти труды по своему содержанию есть не то, что подход к бездне, это дичайший дайвинг в неё без акваланга. Ну или, коль далеко идти не хочется, можно взять в пример того же Толстого и его Ивана Ильича. Вот уж где преобладают фигуральный ужас и полнейшая безвыходность.

          Учитываю...
          • 5 Дмитрий 16-11-2021 06:05

            Баязид Рзаев, именно поэтому я и пишу так часто "мне кажется", это моя такая уловка небольшая)).

            Опираюсь я далеко не только на "Заговор" Лиготти, просто эта работа была хронологически ближайшей, которую я прочёл (год назад примерно), поэтому относительно свежа в памяти. Тогда же я прочёл Эдуарда фон Гартмана "Философию бессознательного" (меня ещё бесило, что в переиздании дореволюционного перевода поленились осовременить язык и поубирать все эти яти, да и вообще синтаксис с орфографией там устаревшие), "Последнего Мессию" Цапффе, и всякое разное выборочно у Шопенгауэра (впрочем, его я и раньше читал, но основательно забыл), тележкой - всякие отдельные статьи, главы из книг Лосева про античный "пессимизм" и т.п. Майнлендера в русском переводе, кстати, не нашёл. Интерес мой к этой теме, а главное - что заставило меня лопатить всё это, - вызван был намерением написать статью о развитии пессимистической мысли. Но я с головой ушёл в тему, сорвал все разумные сроки сдачи материала, забил на всё и уже читал всё это, сам не понимая, для чего. Впрочем, не жалею. Что-то я увлёкся...

            В общем, Лиготти, на мой взгляд, очень даже местами пристрастен в "Заговоре", его что-то личное нет-нет да и прорывается в тексте. У Шопенгауэра, и правда, не найти открытых выводов, он вообще скользкий тип, и, похоже, сам не знал, что делать с этой Мировой Волей. Гартман уже более конкретен, в смысле - его позиция более ясна. Вполне определённым высказыванием мне кажется "Последний Мессия" Цапффе, хотя, конечно, прямых инструкций он не даёт (что логично - зачем брать на себя такую ответственность, особенно, если сам предпочитаешь убивать время, лазая по горам?). Толстой... ну это сложное явление, у меня к нему неоднозначное отношение (если выйти за рамки сугубо "пессимистической" темы). Кстати, вспомнилось, но не очень ясно: кто-то из философов, которых называют "пессимистичными" высказывался против этого термина - "пессимизм", поскольку и оптимизмистический, и пессимистический взгляды - субъективная оптика, которая обусловлена личными вкусами, особенностями психики и т.п. "Пессимистическая" же философия, мышление происходят из предельно реалистичного и объективного (насколько возможно) взгляда на положение вещей, - по мысли этого философа, чьё имя я забыл (дырявось моей памяти, которая не желает надолго сохранять фактуру, - одна из причин, почему я не претендую ни на что большее, чем на любительский уровень в философии, да и много где и о чём). И мне близка эта точка зрения - что "пессимизм" не слишком удачное определение.

            За рекомендации литературы на тему, большое вам спасибо. Я непременно ещё вернусь к более плотному изучению всех этих мрачных протуберанцев человеческой мысли, и мне это всё пригодится.

            Учитываю...